Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

— Батько, а ты что молчишь? Скажи слово!

Под воодушевленный гул меня выпихнули на трибуну.

В надышанном зале люди сидели битком — на лавках и принесенных стульях, на полу и подоконниках, толпились у дверей в проходах. В шинелях, сермяге, бушлатах, кожушках и бекешах, под которыми у многих виднелись — нет, не тельняшки — черные косоворотки. Косплеили меня, даже стриглись коротко «под Батьку», некоторые на этом не останавливались и сверкали бритыми головами.

Кулацкие отродья, бандиты Махно, мелкобуржуазная стихия. Люди, привыкшие вкалывать с утра до вечера не разгибаясь и поднявшиеся, чтобы защитить заработанное. Люди с обветренными степными ветрами лицами и каменными мозолями на ладонях, которыми всю жизнь сжимали рукоятки плугов, а теперь вот — винтовки. И все с надеждой смотрели на меня, будто я мог разом все решить и все придумать. Нет, братцы мои, так не выйдет. Я вышел из-за трибуны и насмешливо оглядел зал:

— Что вы все «батька» да «батька», как дети малые? Взрослые все люди, почти все сами можете решить! Вон давеча ко мне подходил делегат из Копани — мало у них винтовок, зато надыбали много гранат. А через полчаса приходят из Просяного — винтовок-то они много с красновских эшелонов нагребли, да вот гранат бы хотелось…

По залу прошли смешки — от Копани до Просяного от силы десять верст, а от них сюда, в Гуляй-Поле — шестьдесят.

— И все ко мне, дай гранат, дай винтовок! А я батька, а не мамка, у меня сиськи нет…

Зал грохнул хохотом, показывали пальцами на красных от смущения делегатов Копани и Просяного.

— Чего ржете? Думаете, у вас лучше? Я таких еще десятка три с ходу вспомню!

Съезд понемногу угомонился.

— Вом вместо того, чтобы меня или товарища Белаша или Крата дергать, вы бы плотнее работали с соседями, кооперировались побольше, связи налаживали. И так вам скажу: чем больше и прочнее таких связей будет, тем труднее нашу республику сковырнуть.

Наверное, полчаса я говорил про горизонтальные структуры, как это называлось в мое время. Говорил, что чем больше у человека или села таких связей, тем интересней и легче ему живется. Говорил, что нужны профессиональные и образовательные общества, любые объединения — да хоть рыбаков или хорового пения!

Постановили принять к сведению и развивать по возможности.

Уже когда съезд завершался, прибыл неожиданный посланец от Артема. Его тут же поставили на трибуну — пусть скажет обществу, с чем приехал! Большевик упирал на разгром Краснова и Уфимской директории, недавно образованной слиянием Комуча и Сибирского правительства, плавно подводя к тому, что нам необходимо влиться в Совдепию.

— А у вас там жрать-то есть чего? — раздался ехидный возглас, и зал потонул в смешках и криках.

Вдовиченко даром что не вытряс язычок из колокольчика, пытаясь восстановить спокойствие. Большевик, сдвинув кустистые брови к носу, тяжело молчал и заговорил, как только волнение немного улеглось:

— Правильный вопрос ставишь, товарищ. Нечего у нас жрать, Поволжье у кадетов, Кубань у Корнилова, Украина под немцем. А какой хлеб у нас в Твери родится, я потом расскажу, вместе посмеемся. Так что пухнет от голода городской пролетариат и просит вас, товарищи, его беде помочь.

— Да как же мы поможем? Один поезд угнали, так другой не выгорит, немцы стерегутся!

— То просьба на будущее, когда немца сгоним, нам без хлеба зарез…

— А нам — без патронов! Давай меняться!

В крике и гаме тонули вечные селянские рыдания — немцы все выгребли, нет ни зернышка, заводы стоят, нет ни патрончика, но постепенно нашли консенсус. Постановили половину отбитого у немцев зерна слать на север, как только освободятся дороги.

А в том, что они освободятся, сомнений все меньше — вся Украина наливалась дрожью и гудением, как склоны вулкана перед прорывом лавы. Сотни тысяч людей, вернувшихся с войны, умеющих стрелять и убивать, и каждый вернулся с винтовкой, которую никакая гетманская и тем более немецкая власть не отыщет, сколько бы ни пороли и не вешали. Да что там винтовки — не одни мы прятали трехдюймовки и пулеметы, а даже если не прятать, сколько по городам и весям еще царских складов, набитых военным имуществом?

В каждом лесу — отряды батек или атаманов, выслуживших на войне звания прапорщиков и поручиков. В каждом селе ограбленные и поротые, горевшие жаждой мести. И наши эмиссары, добиравшиеся до Николаева, Умани, Нежина и Конотопа.

А еще до Каменской, Вешенской, Константиновской и других станиц, откуда к нем тонким ручейком потянулись сперва одиночные станичники, а потом небольшие казачьи отряды.

Ноябрь 1918, Екатеринослав

Кроме нас с Лютым в город выбрались еще пятеро по приказу Белаша — не сегодня, так завтра нам придется брать Екатеринослав и без рекогносцировки не обойтись.

По сравнению с прошлым визитом, город за три месяца заметно изменился: помутнели некогда сиявшие стекла банков и контор, кое-где для сохранности заколоченные досками, вместо них образовался десяток «казино», на каждом углу возникло по обменнику. Открылось ненормальное количество шашлычных, в дверях которых стояли небритые кацо в грязноватых фартуках, но основной движ происходил на Озерном базаре. Там каждый второй прилавок торговал гуталином, там заключались и лопались самые невероятные сделки (при мне один маклер сторговал у второго вагон мармелада!), там продавали и покупали любую валюту — фунты, доллары, франки и даже османские лиры разной степени фальшивости. Бестолковая и мелочная суета в попытке урвать кусок, практически «святые девяностые».

С той разницей, что вместо малозаметных американцев здесь над толпой возвышались пикельхаубе немецких офицеров, рассекавших скопления людей во главе патрулей, глядя на гетманских подданных как бы насквозь, не видя.

— Полити б керосыном, та спалыты цю наволоч, — в сердцах шипел сквозь зубы Лютый.

— Спкойно, Сидор, спокойно. Тут с кондачка не управится, нужен план, нужна сила. Так что пока немцев трогать нельзя.

Лютый скрипел зубами, но исправно мерял шагами город — у казарм, артиллерийского парка, у складов, у станции железной дороги и пристаней, у телеграфа и почты, и, самое главное, у Амурского моста. Это в XXI веке в городе мостов четыре, а здесь — один-единственный. Ну, еще быки под начатый и незавершенный Мерефо-Херсонский мост, но как по ним без пролетов переправляться? Мы-то на левом берегу, а город — на правом…

Вот и