"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 - Хелена Руэлли

– Стрела, – прошептала Эрза. Не стала к ней притрагиваться. – Хотела забрать, но… – Будто оправдывалась. Будто во всем была виновата именно ее стрела – тонкая, с иглообразным зазубренным лезвием.

Лес теперь по обе стороны был пепельно-серым.

– Платье, – попросил Тенуин.

Эрза не захотела спускаться на плиты. Развернувшись в седле, дотянулась до сбившегося при скачке мешка. Достала сверток.

– Расстели на дороге.

Секундное промедление. Пришлось спешиться.

Расстелила. Мягкий фиолетовый оттенок. Ажурный ворот с полосками желтого и белого. Короткие рукава, украшенные тонкими вставками перламутра. Витой пояс. Широкая желтая лента по кромке юбки.

Тенуин даже не взглянул на платье. Смотрел на деревья.

Молчание затягивалось.

– И чего мы тут? – тихо спросил я Громбакха.

– Вон, – нехотя ответил он. Указал на макушки.

Приглядевшись, я увидел, что верхушки лиственниц окрасились в фиолетовые оттенки. Точно такие, как у платья. Чуть позже появились и отливы желтого, белого. Будто хвою кто-то успел покрасить.

Чем дольше мы стояли, тем гуще проявлялся цвет. Теперь он охватил все ближайшие макушки и опускался вниз. Ветви одна за другой выделялись яркими тонами. Только стволы оставались пепельно-серыми.

– Что это? – удивленно спросил я.

– Совий дол, – проговорил Тенуин.

Громбакх громко, протяжно вздохнул.

– Совий дол, – кивнул Нордис. Едва ли не первые слова гирвиндионца за последние часы.

– И?.. – протянул я.

– Мы в Лаэрнорском лесу, – прошептала Миалинта. – Это уже не Пчелиный тракт. Это Лаэрнский тупик. Дорога в Лаэрнор.

– Но ведь… мы проехали отворот! Нордис повязал свои вязочки, побрызгал лесу, покормил его…

– И все же мы здесь, – рассеянно ответил Гром.

– Но как?!

– А вот так…

Все потонуло в молчании.

Отряд в немом оцепенении смотрел, как лиственницы по обе стороны дороги медленно, но неотвратимо окрашивались в цвета лежавшего на дороге платья. Целиком. От макушки до нижних ветвей.

Глава 6

Бихчахт

И сказано им, что все составное распадется. И тело человеческое, и все созданное им обратится в пыль и рассеется по миру, но лишь зерно Акмеона, вложенное в человека, пребудет неизменным.

И сказано им, что из черноита зерно Акмеона изъято до смерти, а тело его и дух пребывают в разложении. Каждый их вдох – предвестник Черной смерти.

И сказано им, что в черноте открывается холодная бездна, а вместо зерна у них – метка пустоты, утягивающая всякого, кто в нее заглянет.

И нет спасения ни тем, кто прячется, ни тем, кто бежит. Та к заканчивается то, что было начато. И протянуты струны, по которым суждено пройти, но от того не меньше воли потребуется, чтобы совершить каждый новый шаг.

Листовка на одной из навесных улиц Предместья.

Вместо подписи – знак рассеченной клинком Большой луны

Делина костровидная. Иначе – краснушка. Охотники ее не любят. По возможности вытаптывают. Сбивают сочный бутон, хватают тонкий, покрытый крохотными иголочками стебель и выдергивают корень. Неудивительно. Краснушка погубила немало людей. Кто-то называет ее цвет символичным, говорит, что магульдинцы ничем не лучше этого мерзкого растения. «Вырезают мирных селян. Грабят торговые караваны. И отсиживают зады в запаршивевшей крепости, куда даже блохи брезгуют заглянуть».

Делина костровидная растет на болотах и возле них. Облепляет трухлявое дерево, как магульдинцы облепили забытую славу истинного красного легиона. Ночью бутоны краснушки светятся. Если она стоит одна, в этом нет особой беды. Вот как сейчас – одиночный цветок. По-своему красивый. Но здесь и не болото. Серая, осклизлая земля в преддверии трясин, но не более того. На болотах краснушка собирается в крупные соцветия. По десять, двадцать, иногда тридцать цветков в одном месте. И ночью такое соцветие нестерпимо похоже на костер. Отчаявшийся путник верит в свое спасение, идет к нему, ожидая услышать потрескивание поленьев, услышать сочный аромат поджаренного мяса. Но вместо этого находит холодную чавкающую смерть. А хуже всего то, что начинаешь сомневаться даже в настоящем костре. Видишь его и не знаешь, идешь ли к лагерю, от которого отбился, или устремляешься к сплавине, готовой поглотить тебя без остатка. А крикнуть не решишься. Ночью в лесах не кричат. Уж тем более в таких, как Лаэрнорский лес. Впрочем, до темноты у нас еще оставался один час. Не больше.

Я неотрывно смотрел на краснушку. Затем перевел взгляд на взбугренную землю. «Силища… Легким движением взрыть почву до самой глины!» Краснушке повезло. Но ненадолго. Очередь дойдет и до нее. Громбакх так просто ее не оставит.

Поломанные ветви. Оборванные растения. Перевернутые камни, с которых суетливо сбегали гниловёртки. И черные ленточки поносниц. Так их назвал охотник. Сказал, если такая заберется к тебе в одежду, непременно полезет туда, где у тебя смраднее всего.

– И куда же это? – тогда усмехнулась Эрза.

– Ну, у кого как. А вообще, где напержено, туда и лезет.

– Очень интересно, – сухо отозвалась Миалинта.

– Прихватит так, что на месте подпрыгнешь. Проскользнет, значит…

– Давай не сейчас! – Миалинте явно не нравилась эта тема.

– А что, подруга, – веселилась Эрза, – он правду говорит. Тут надо быть внимательнее.

– Так вот, проскользнет, значит, куда надо. И там засядет. А тебя, если не лечить, еще неделю будет поносить – так, что все внутренности задом повылазят.

Поносница. Или гузница. Я уже видел пять штук. Ну, ко мне они сейчас не лезли. Тут у них лежал обед повкуснее. Уже очередь выстроилась. Уже началась свара. «В Добрую Гунду. А я еще полежу. Главное, не двигаться. Не издавать звуки. Она рядом. Я слышу ее мягкую поступь. Слышу, как у нее журчит в желудке. Или мне это все кажется…»

В пяти шагах от меня лежал Густ. Непривычно было видеть его без зубача. И без головы. Тело нетронутое. Цаниоба грязная, но не порвалась. Хоть и потеряла значение. В рукавах и брючинах Густа все активно шевелилось. Быстро. Минут десять прошло, не больше. А они уже до отказа заполнили его тело.

Больше всего движения было в груди. Самая толчея. Самый пир. Грудь лишь отчасти прикрывала борода – то, что от нее осталось. Выше плеч сохранились рваные лоскуты шеи и клочки волос. Теперь при всем желании никто не смог бы снять с Густа тахом – родовую сигву, ее просто не было. Из почерневшей каши коротким пряслом торчал кончик хребта. По нему, как по торной тропе, ползли черные, синие, красные спинки. В крапинку, в полоску. Длинные, плоские, больше похожие на бусины и с длинными, длиннее тела, усами. Мясоеды, стригачи, ульницы, синеножки, кожницы,