"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 - Хелена Руэлли

крыльями. Тальники летели с ним. Большая часть успевала прицепиться к перьям. Другие отчаянно торопились вслед. Знали, что перелеты сит совершает непродолжительные и, быстро утомившись, садится не далее чем в полуверсте от предыдущего дерева.

Краснушек становилось все больше. Места по шли болотистые. Пахло перегноем, вареными яйцами и чем-то кислым. Копыта хлюпали по вязкой жиже. Пришлось замедлиться. Важно было избегать больших, заросших коричневой травой кочек. Это были торфяные проймы. Отдушины, через которые осенью из гниющих недр поднимались ядовитые газы. Проймы зарастали торфянкой, а лошадь, угодив в нее, могла сломать ногу. В самые большие, по словам Тенуина, целиком проваливался человек – в глубину они достигали десяти саженей. В шумник, когда торфяные поля оживали, такой участок удавалось одолеть лишь с наветренной стороны.

– Идем! – Тенуин повел нас в обход, больше заворачивая к югу.

– Не слышала, чтобы в Совьем доле были болота, – хмурилась Эрза.

– Это уже не Совий дол.

– Тогда что?

Следопыт не ответил. Только подстегнул коня.

Деревья теперь встречались искалеченные: скривленные, затянутые болячками и мхом. В воздухе парили болотные испарения. Гнуса здесь было как никогда много. Он роился вокруг головы, гудел. Бросался на цаниобу. Облепив защитную сетку капюшона, протискивал тонкие хоботки и пытался дотянуться до кожи. Я с дрожью замечал, как крупные самки краснокрылых болотников – Гром называл их блевотниками – цеплялись за капюшон тонкими лапками, раздувались, исходили синеватой жижей и отчаянно пытались отложить яйца через ячейки защитной сетки; в итоге те стекали по сетке вниз, падали на грудь или рукава цаниобы.

Вдвойне осторожно приходилось объезжать деревья, между которыми висела серебристая паутина никлуга – в общем-то мелкого, но чрезвычайно настырного паука, который мог притаиться где-нибудь под седлом или под притороченным к крупу заплечным мешком и ждать там долгими сутками возможности добраться до теплой кожи человека.

Лошадей и минутанов все плотнее затягивало черной коростой. Нужно было отряхнуть войлочные на дёвки и попону, вычистить гнус из-под шор, подновить растрескавшуюся мазь, заодно прочистить складки цаниобы, смочить льольтным маслом мешочки с травами, но для всего этого не было времени. Солнце уже клонилось за кромку леса.

Громбакх причитал из-за блевотников. Отмахивался, чем только возбуждал их внимание. Ворчал, что не может добраться до синюшки, – запах клюта отталкивал насекомых. То и дело вспоминал свои блуждания по болотам Местании. И радовался серокрылым падальщикам, провожавшим нас своими крохотными зелеными глазками.

– Если они тут сидят, значит, мы только на окраине, значит, тут есть жизнь. В глубину болот даже падальщики не летят. Вот только есть их нельзя. Мяса толком нет и воняет крысятиной.

Охотник и сейчас, лежа под деревом, с перевязанной рукой, обрадовался падальщикам – сразу две долговязые птицы с тонкими, будто ощипанными шеями, присели на ветку ближайшей ели.

– Думают, им что-нибудь достанется от Густа, – усмехнулся Гром. – Напрасно. Тут и без них справятся.

– Она еще рядом? Что-то не слышно.

Охотник затаился. Приподнял голову.

– Не знаю… Может, ушла. Но вряд ли. Эта будет куковать до последнего. Самая трусливая. И самая верная.

– Значит, ждем?

– Значит, ждем.

– Теперь молчим или говорим?

– Да пень его знает… Думаешь, с ними просто? Иногда лучше молчать, чтобы лишний раз не подманивать. Может, подумает, я сплю, и улизнет. Но иногда лучше трепаться, а то еще захочет горло вскрыть.

– Понятно…

– Это Густу теперь все понятно. А мы пока так, отдыхаем.

Я дернулся, смахнув сразу двух ульниц. Разжиревшие, перемазанные кровью, они явно насытились и теперь ползли в норки. Раздавил их подошвой. Неприятный скользкий звук. Падальщики безучастно повернули голову в мою сторону.

– Говоришь, Тенуин повидал немало даурхаттов? – Я посмотрел, не подтекает ли повязка охотника.

– Ну да.

– И он тут лучше нас всех разберется, чего бояться?

– Так и есть.

– Он-то чего в даурхаттах потерял?

– Тен и сам не знает.

– Это как?

– А вот так…

Помедлив, торопливо сунув в носовые бурки смоченный маслом палец – так, чтобы никто не успел залететь под сетку, Гром продышал нос. Удовлетворенно вздохнул и сказал:

– Там странная история. Он ведь из Пекель-Зорда. Та еще дыра.

– Главный город Северных Земель.

– Ну да, ну да. Но дыры это не отменяет. Так и есть, дыра в скале. Предгорья Кумаранских гор, дома Предшественников и все такое. А на деле – тупость и глупость. Как муравьи, понабежали в старые скорлупки, понастроили там свои муравьиные ходы и довольны.

– Про муравьев это ты вовремя.

Я показал на тело Густа. К нему ровными рядами тянулись черные панцирные муравьи.

– Эорлиты… Быстро учуяли. Значит, муравейник рядом. Не хотел бы я туда угодить. Хватило однажды. А нашим друзьям теперь точно ничего не достанется. Эти и падальщиков заодно сожрут.

Будто услышав слова охотника, птицы оживились на ветке. Затрепыхали крыльями, изда́ли недовольный булькающий звук, чем напомнили Птеарда, но так и не улетели. Опять затихли.

– А вообще там красиво, – продолжал Громбакх. – Скала-то большая. Наружу выходит восемь террас. Символично. Как восемь ойгуров до Темной эпохи. Если считать дристуна Налгулба, который и двух дней на троне не просидел. Ну, принято считать. Венец он примерил, в Светлом саду отметился: к Палиатону пригубился, свой бук посадил. Так вот, восемь террас. Почти весь год, кроме гумника и адельвита, крыши террас занесены снегом. Там стоят дома богатых родов. Усажены деревьями, разукрашены росписью, резьбой. Облеплены медными всякими статуями, символами. В общем, кто как мог, так и распетушился. Чем богаче род, тем больше перьев. Правда, гузка у всех одна. И когда в Темную эпоху там грохнуло Первое глубинное землетрясение, так поджалась у всех с одинаковым свистом. Побежали из города вперед своих кобыл. Только пятки их целованные блестели. Та еще забава. А бежать там красиво. Тоже верно. Слева и справа от террас во всю высоту скалы выдолбили, значит, две громадины. Эрхегорд Великий и Лиадор, сын Эниона. Оба при полном обмундировании. Эрхегорд уже в ойгурных пузырчатых латах, а Лиадор еще в ворватоильском обличье. Оба, значит, впериваются в небо – так сказать, кидают торжественный взгляд в сторону Вер-Гориндора. А в руках у них мечи. Двуручные секирные палаши. Сейчас такими уже не воюют. А тогда махали, да. Видал я…

Охотник посмотрел на тело Густа, под которое набивалось все больше муравьев.

Вокруг наемника назревало недовольство. Все, кто успел занять кормовые места в его теле, зашевелились с удвоенной силой. Почувствовали, что тело сдвигается. На одно омерзительное мгновение мне даже показалось, что наемник вдруг сам подвинул руку – так, будто решил почесать себе бок.

– Ну вот, – продолжал Громбакх. – Мечи эти частью держатся на скалах, частью