Золотарь. Путь со дна - Игорь Чиркунов

поле между холмом, по верху которого проходила городская стена, и рекой. Здесь жили те, чьи профессии не слишком ароматно пахли, для «чистых» городских жителей.

Красильщик.За домом которого благоухали ямы с навозом — для ферментации красителей, с мочой — для щелочения, с гниющими растениями — для получения различных цветов.

Кожевенник.От хозяйства которого несло сырыми кожами, а ещё — той же мочой, для дубления, тем же навозом –для размягчения кож и удаления жира.

Мясник с целым загоном хрюкающей, и соответствующе пахнущей, живности.

Здесь же стояли и натыканные без какой-либо системы халупы ночных вывозчиков.

А ещё здесь была корчма! Как раз для местных обитателей.

Корчма представляла из себя одноэтажный и весьма небольшой домик-мазанку с высокой соломенной крышей. Рядом — обнесённый примитивной оградой длинный навес и несколько грубо сколоченных столов. Причём, какие-то столы стояли под навесом, а каким-то места не хватило.

Я не прошёл мимо — одуряющие запахи еды распространялись именно отсюда. А чуть позже заметил и вывеску — облезшую доску у прохода за загородку — с нарисованной когда-то кружкой.

Как раз в это время из мазанки вышла дородная бабища в грязном холщовом фартуке до колен, поверх простого платья — женской котты, и в платке как у бабы яги в фильмах из моего детства.

— Здравствуйте! — направился я прямо к ней.

— И тебе не хворать, — буркнула «бабища».

И как бы ни хотелось есть, спросил другое:

— Подскажите, где найти Прокопа?

— А тебе он зачем?

— Так я с сегодняшнего дня… вернее, с ночи с ним работаю… Получается, я его напарник.

— Напарник? —бабища натурально хрюкнула, выпрямилась и скептически оглядела меня с головы до ног, — а сюда чё припёрся?

Я ещё только собирался сказать, что дескать никого тут не знаю, вот и зашёл сориентироваться, как тётка меня перебила:

— Жрать что ль хочешь?.. Лан, не говори ничё, зыркалки твои голодные всё сказали… Эй, Радка! — крикнула она внутрь мазанки, — сходи до Прокопа, скажи его тут босяк какой-то ищет.

Появилась жующая простоволосая девчонка помладше меня, ширококостная и некрасивая, пару секунд смотрела на бабищу, явно осмысливая указание, потом кивнула и куда-то похромала.

— А ты, малый садись вон за тот стол, — указала хозяйка на самый дальний, стоящий под открытым небом, — ща тебе что-нить поснедать вынесу.

Вскоре появился и Прокоп, уже переодевшийся из рабочих лохмотьев, в знакомые добротные вещи, в каких я увидел его впервые.

— Ты куда пропал, паря? — напустился он на меня. — Я уж решил, что ты опять сбёг. Представляешь? — оглянулся он на тётку. — Оглядываюсь, а его и след простыл.

Оправдывался я уже уплетая наваристую кашу с луком, приправленную маслом, и закусывая большим ломтём тяжёлого чёрного хлеба.

После еды меня снова сморило, и я заснул прямо там же, за столом. А когда проснулся, нашёл ту же самую тётку:

— Я не поблагодарил…

— Не трать слова, — отмахнулась бабища, — получишь деньги, отдашь. Вам, говнарям раз в седьмицу платят? Вот тогда и отдашь, а пока столуйся так. В долг.

Спорить я не стал. Только уточнил:

— Простите, а как к вам обращаться?

— Качкой кличут, — хмыкнула тётка.

— А я Хлупек, из Скальборга, — в свою очередь представился я. — Госпожа Качка, если теперь вы знаете, кто я, и даже готовы давать еды в долг, не мог бы я у вас купить крепкого бульона?

— Бульона? На что он тебе?

Я рассказал о Гынеке.

Не знаю, прониклась тётка моим рассказом, или всё намного прозаичней, но вскоре она вынесла мне кувшин.

— Кувшин вернёшь, — безапелляционно заявила мне Качка, — иль с тебя ещё медяк. И вот ещё возьми, — она кинула мне какую-то дерюгу. — Ночи холодней становятся, а твой хворый приятель небось на голой соломе лежит и небом укрывается…

— Спасибо тебе, тётка Качка, — тут я аж растрогался.

— Не ча меня спасибить, — скривилась тётка, — чай не из благородных. Если накидушку не вернёшь, будешь должен ещё четыре медяка. А коль вернёшь… И не сильно рваной… то дашь медяк, и в расчёте.

Воодушевлённый тем, что жизнь налаживается, я забежал к Прокопу, доложиться что к вечернему колоколу буду как штык, и радостный помчался обратно в город.

* * *

— И не уговаривай, друже! — голос Прокопа выхватил меня из приятной дрёмы. — Добро б там было пару медяков. Коль так, то и моя совесть была б чиста. А тут же…

Я с неудовольствием вернулся «на грешную землю». Блин, как по мне, проблема, о которой спорят «старшаки», выеденного яйца не стоит…

— Да уймись ты, Прокоп, при чём здесь совесть⁈ — Томаш изо всех сил старался говорить тихо и этим привлекал к себе ещё больше внимания. На счастье спорщиков все «высельчане» в этот час трудились, а коллеги-говнари разошлись спать. И лишь я, не пошедший спать, так как собирался проведать Гынека, оказался свидетелем разговора. — Совесть, это если б он тебе на сохранение дал, а ты умыкнул… А так — он потерял, ты нашёл…

Хотя нет, как раз стоила то «проблема» целых двадцать полновесных серебряных грошей! То есть сто двадцать медяков-геллеров. Для какого-нибудь водоноса, типа того же Пивчика — целый месячный заработок!

— Да пойми ты, дурья башка, добро б я этот кошель нашёл когда в корчме чистил… Поди, дознайся чей он. Так нет же, в доме пекаря! Значит пекарский он и есть!

— И чё? Он родня тебе? Иль может кажное утро белую булку тебе присылает? Возьми, мастер Прокоп, от щедроты души моей пекарской?

— Дождёшься…

— И я чё те сказываю! Так шо, Прокоп, бери ты эти деньги, а коль душа неспокойна, поди, молебен в церкви закажи и успокойся.

Лично у меня никаких сомнений в том, что делать с деньгами, не было. Никаких. Но моего «наставника», похоже заклинило.

— По закону, всё, что мы нашли, мы должны сдавать в ратушу! — хватанул кулаком по столу Прокоп. — Я, друже, честный человек!

— Дурной ты человек, Прокоп, — в сердцах махнул рукой Томаш, — дурной и глупый.

Тут он заметил меня и, сообразив, что я оказался невольным свидетелем их разговора добавил в сердцах уже мне:

— Не повезло тебе малой, с мастером…

— Повезло ему с мастером! — уже