Ясырь 1 - Ник Тарасов

— Устали мы, батя… — сказал он вдруг, не поднимая головы.

— Устали, — согласился я, глядя на огонь. — Москва соки пьёт похлеще вампира.

— Опять эти твои непонятны слова. Грязно тут, — продолжил Бугай. — И я не про навоз на улицах. Люди грязные. В глаза улыбаются, мёд льют, а за спиной нож точат. Тесно мне тут. Воздуха мало. В степь хочу. Там всё просто: вот враг, вот друг, вот сабля. А здесь… пойди разбери, кто кого за что продал.

Я посмотрел на своего верного спутника. Огромный, могучий, созданный для битвы и простора, он здесь чах, как дикий зверь в клетке.

— Ты в последнее время и правда философом стал. Потерпи, Бугай. Немного осталось.

— Да терплю я. Ради дела терплю. Ради тебя. Но как представлю, что ещё недели тут сидеть… выть хочется.

— Нам не нужно всех злодеев побеждать, — тихо сказал я. — Мы не какие-нибудь латинские рыцари и не опричники. Наша цель простая — уехать раньше, чем они нам очередной сюрприз устроят. Уехать с порохом, со свинцом, с обозом. Это наш главный приз. Всё остальное — мышиная возня, шум. Пусть грызут друг друга, пусть интриги плетут. Нас здесь уже не будет.

Бугай отложил нож, посмотрел на меня своими глазами.

— Весна скоро, батя? Настоящая?

— Скоро. Солнце уже по-другому светит. Дороги вскроются, наст окрепнет. И рванём. Ты только не раскисай. Мне твоя спина крепкая нужна.

— Моя спина всегда при мне, — усмехнулся он. — И за тобой. Ты это знаешь.

— Знаю.

Я закрыл глаза. Впереди была весна. Степь. Острог. Белла. И этот образ был ярче и теплее, чем любые московские огни. Мы выживем. Мы вывезем этот чёртов порох со свинцом. И мы построим свой дом, назло всем Засекиным, Орловским и прочим «Петрам… — ариу».

Главное — дождаться.

* * *

Время в ожидании тянется медленно, как холодный мёд. Но время выздоровления — штука иная. Оно скачет рваным аллюром: то несётся, когда боль отступает, то замирает, стоит лишь неловко повернуться и потревожить ноющие рёбра.

Прошло несколько дней. Дней тихих, странных, наполненных запахом мазей Елизаветы и скрипом половиц во флигеле.

Ответ от Голицына пришёл с тем же неприметным посыльным, что и раньше. Никаких сургучных печатей с гербами, никаких фанфар. Просто сложенный вчетверо лист бумаги, переданный из рук в руки.

Я развернул его, пробегая глазами по строкам. Почерк был крупный, властный, буквы наезжали друг на друга, словно толкались в очереди.

«Дошло до самого верха. Матвей Фомич имел бледный вид и долго кланялся. Спесь с него сбили. Извет твой в Разбойном приказе велено закрыть „за недостачею улик“, но урок усвоен. Псы отозваны. Живи пока вольно, казак».

Я выдохнул, чувствуя, как с плеч свалился невидимый, но чертовски увесистый мешок. Голицын свое дело сделал. Засекин получил по носу и отполз зализывать раны. «Недостаток улик» — это, конечно, бюрократическая фига в кармане, но мне не нужна была голова боярина на блюде. Мне нужна была тишина. И я её получил.

— Подожди минуту, — сказал я гонцу, который уже собирался раствориться в сумерках.

Метнулся к своей суме, порылся в вещах. Пальцы нащупали холодную сталь ножен. Турецкий кинжал. Трофей, взятый мной ещё при осаде острога. Серебряная насечка, рукоять из моржовой кости, клинок — острая злоба дамасской стали.

В XVII веке хорошее оружие — валюта твёрже золота. Подарок, который не стыдно принять даже родовитому князю. Я взял с собой и берёг его на самый особый случай. И, кажется, этот случай настал. Нельзя оставаться в долгу у сильных мира сего. Долг платежом красен, а благодарность — подарком.

— Передай Борису Андреевичу, — я вложил кинжал в руки посыльного. — Скажи: «От есаула Семёна, с нижайшим поклоном за науку и защиту. Пусть сталь эта врагов его разит так же верно, как слово боярское».

Гонец кивнул, спрятал клинок под кафтан и исчез.

С того дня воздух вокруг меня стал чище. Навязчивое ощущение чужого взгляда в спину, которое преследовало меня последние недели, испарилось. Люди Засекина исчезли с улиц, словно их ветром сдуло. Слежка прекратилась. Мы с Бугаем снова могли ходить по Москве, не оглядываясь каждых пять секунд и не держа руку на рукояти ножа.

Но расслабляться было нельзя. Зверь отошел, но не сдох. Затишье может быть долгим, а может лопнуть завтра к обеду.

Зима медленно, неохотно, но сдавала позиции. Солнце уже не просто светило, а начинало припекать маковки церквей. Дни стали длиннее, сугробы осели, покрывшись ледяной коркой наста. До той самой поры, когда реки вскроются, а дороги станут проходимы для саней, оставалось, грубо говоря, недели три.

Я начал считать эти дни. Отмечал их в уме, как зарубки на прикладе. Каждый прожитый день в Москве был монетой, брошенной в копилку судьбы. Орел — шанс укрепить связи, подготовить обоз, добыть еще припасов. Решка — риск, что Засекин передумает, что Григорий выкинет фортель, что что-то пойдет не так.

Надо было возвращать форму. Тело застоялось, мышцы просили работы.

— Бугай! — скомандовал я одним утром, выходя на крыльцо в одних портах и рубахе. — Пали крепкие бери — саблями будут.

Десятник, жевавший горбушку хлеба, поперхнулся, но в глазах его зажегся огонек.

Мы вышли на задний двор усадьбы фон Визина, где снег был утоптан до состояния бетона. Размялись. Мороз щипал кожу, но внутри меня разгорался жар.

— Давай, медведь, — я крутанул тренировочную палку. — Не жалей.

И мы начали.

Стук дерева о дерево разносился по округе сухим треском. Бугай пер на меня, как осадная башня, вкладывая в удары всю свою медвежью мощь. Я уходил, нырял под замах, крутился волчком. Рёбра напоминали о себе тупой, тянущей болью при каждом резком повороте, но я загонял эту боль в дальний угол сознания.

Она была мне нужна. Эта боль бодрила. Она напоминала, что я живой. Что меня били, ломали, но не доломали.

Генрих и дворовые, прилипшие всем своим вниманием к нам, смотрели на это действо с суеверным ужасом. Два мужика в зимний мороз, раздетые, молотят друг друга палками с таким остервенением, будто делят последний мешок золота на земле. Я видел, как баба с ведрами (она вроде с кухни), проходя мимо, истово перекрестилась и ускорила шаг.

«Бесноватые, — читалось в их глазах. — Точно бесноватые».

Пусть думают что хотят. Мне нужно было вернуть себе тело. Вернуть рефлексы. Вернуть ту холодную, расчетливую злость, которая спасает в бою вернее любой