Ясырь 1 - Ник Тарасов

Это была не просто бумага. В этих строчках я видел, как наши пушкари забивают заряды, как картечь сметает янычар со стен, как Тихоновский превращается из хлипкого забора в кость в горле султана.

Глава 7

Стук в дверь прервал мои грёзы о фортификации. Вошёл человек от Елизаветы, поклонился и положил на край стола ещё один свиток.

— Барыня велела передать. Роспись обоза.

Я развернул. Маршрут: Москва — Тула — Елец — Воронеж. Классика. Дальше — степью, по шляхам, до самого Дона. Семь-восемь недель пути, если погода не подведёт и распутица не засосёт нас по самые оси.

С логистикой Елизавета разобралась жёстко и чётко. Караван шёл богато: около двадцати подвод с сукном, железом, утварью. И мой груз — лишь капля в этом море, но капля взрывоопасная.

Всё было готово. Кроме одного. Денег.

Я снова пересчитал наличность в кошеле. Серебро звякнуло жалобно, сиротливо. Покупка пушек и ядер у Фомы, взятки чиновникам, жизнь в столице — всё это высосало наш бюджет ощутимо, включая и деньги Елизаветы. На еду и фураж хватит, а вот на оплату подвод до Воронежа… Тут дебет с кредитом не сходился, хоть плачь.

Вечером я пошёл на Ордынку.

Елизавета встретила меня в той же горнице, где и всегда, практически. Опять вышивала. Только теперь в воздухе висело что-то другое. Не предвкушение, а неизбежность прощания.

— Вижу, смурной ты, есаул, — сказала она, откладывая пяльцы. — Неужто не сходится мошна с расходами?

Она читала меня как свои амбарные книги.

— Не сходится, Лиза. Пушки — удовольствие дорогое. На подводы до Воронежа не хватает. Пришёл у тебя денег взаймы просить.

— Глупости не говори, — отрезала она. — Какой ещё заём? Мы с тобой, можно сказать, в одном деле.

Она встала, подошла к столу, налила сбитня. Движения плавные, уверенные. Хозяйка.

— Сделаем так, Семён. Расходы на дорогу до Воронежа — возчиков, коней, кормёжку — я беру на себя. Это мой вклад в твой острог.

Я нахмурился.

— Я не нахлебник, Лиза. В должниках ходить не люблю.

— А ты и не будешь в должниках, — она повернулась, и в глазах её блеснул тот самый купеческий огонёк. — У нас же сделка. Я плачу сейчас серебром. Ты отдашь сталью. Когда мои обозы пойдут через Дикое Поле, от Воронежа и дальше, твой острог обеспечит охрану. Встретите, проводите, от лихих людей прикроете. Там, на юге, твоя сабля стоит дороже моего серебра. Как мы и договаривались.

— Добро, — кивнул я. — Твои возы в степи никто пальцем не тронет. Как и договаривались. Всё в силе.

— Вот и ладно.

Она улыбнулась, но улыбка вышла грустной. Мы оба понимали: деловая часть разговора закончена. Осталось человеческое. И оно давило на плечи свинцовым коромыслом.

— Скоро, — тихо сказала она.

— Четыре дня.

— Я буду скучать по нашим беседам, есаул. В Москве мало с кем можно поговорить о звёздах или о том, почему кожа дубеет.

— Я тоже, Лиза.

Я хотел подойти, обнять её, но что-то удержало. Может, совесть. А может, понимание того, что лишняя нежность сейчас только сделает разрыв больнее. Мы как два корабля в море: сошлись бортами, обменялись грузом, переждали шторм — и снова расходимся курсами.

— Иди, — сказала она вдруг твёрдо. — У тебя погрузка завтра. Не хочу, чтобы ты видел меня слабой.

Я поклонился. Низко, по-русски, в пояс.

— Благодарствую за всё, Елизавета Дмитриевна. Ты… ты больше, чем просто союзник.

Я вышел в ночную сырость…

* * *

На следующее утро усадьба фон Визина напоминала растревоженный муравейник. Мы перевозили мой драгоценный груз из сарая Фомы под навесы в усадьбе, где уже формировалась острожная часть каравана.

Бугай был великолепен.

Он стоял посреди двора, уперев руки в бока, огромный, как скала, и командовал наёмными возчиками.

— Эй, ты, заморыш! — ревел он на тщедушного мужичонку, который пытался кантовать бочонок с порохом. — Нежнее! Это тебе не капуста квашеная! Уронишь — от тебя и следа не останется!

Мужик бледнел и хватался за бочку так, будто это была хрустальная ваза с царской казной.

Я смотрел на штабели бочек, укрытые промасленной рогожей. Сорок пудов смерти. Бронзовые фальконеты, тускло поблёскивающие из-под брезента. Ядра, сложенные аккуратными пирамидками.

Внутри разливалось тепло. Удовлетворение. Я приехал сюда нищим просителем, которого пинали в приказах. Меня били, пытались убить, унижали. А уезжаю я с арсеналом, способным разнести небольшую крепость.

Я справился. Есаул Семён выжил и победил.

Но к этому чувству примешивалась горечь. Острая, как заноза в жепе.

Елизавета оставалась. Она была частью этого города, этой столичной жизни, к которой я, кажется, начал привыкать. К этим вечерам, к умным и содержательным разговорам, к запаху её духов. Я оставлял её одну среди волков вроде Засекина.

А впереди… ждала Белла.

Я сунул руку под рубаху, нащупал костяной амулет. Он был тёплым. Белла ждёт. Верит. Молится. А я… я везу ей не только подарки, но и измену.

Хотя, недалёкие «Наташки» с Патриков говорят в интервью: «Не в браке, значит, измена — не измена». Но… я же не «Наташка».

Как я посмотрю ей в глаза? Как скажу, что скучал, зная, чьё тепло грело меня московскими ночами?

— Батя, всё погрузили! — гаркнул Бугай, вытирая потный лоб. — Пушки увязали так, что хоть вверх тормашками вези — не шелохнутся.

— Добро, — отозвался я, стряхивая морок. — Проверь оси, чтоб смазаны были. Путь неблизкий.

В этот момент во двор въехал посыльный. Осадил коня, передал мне пакет.

Опять почта. Москва не отпускала без напутствий.

Грамота была от Голицына. Короткая, на плотной бумаге.

«Дело сделано. Ты в моей памяти, казак. Когда вернёшься на Дон — укрепляй рубежи. Я буду следить за южными делами отсюда. Помни о долге. Борис. Твой доброхот».

Никаких сантиментов. Напоминание. Я теперь его человек на границе. Его ставка в большой игре.

Я усмехнулся. Ладно, князь. Я помню. Долг платежом красен.

Позже письмо передал и Генрих, от ротмистра. Из-под Смоленска. Писано, видимо, на привале: почерк скакал.

«Рад, что жив, Семён. Рад, что дело выгорело. Уже доложили. Слышал, что бока тебе помяли, но ты, я знаю, крепкий человек. Когда буду в тех краях — заеду непременно. Бани твоей не забыл: в холодной полковой палатке часто вспоминаю тот пар. Обнимаю, брат».

Брат. Немец назвал меня братом. Это стоило дороже всех боярских грамот.

И ещё позднее в тот же день я получил третью весточку. Устную. От нашего старого знакомого — подьячего