Ясырь 1 - Ник Тарасов

Глядя на этот хаос, я быстро понял: без твёрдой командирской руки мы до Дона доберёмся лишь к концу года. Охрана Елизаветы — два десятка крепких мужей — при всём их грозном виде напоминала стадо баранов без пастуха. Брели кто где, растягиваясь на полверсты, на привалах сбивались в кучу, оставляя тылы голыми.

Вечером третьего дня, когда мы встали лагерем на каком-то продуваемом холме, я собрал старших.

— Значит так, — сказал я, грея руки о кружку с кипятком. — Бардак прекращаем. С завтрашнего дня идём порядком, как положено.

На меня исподлобья глянул Фрол — головной охранник каравана. Жилистый мужик лет сорока, с перебитым, немного свернутым набок носом и глазами цвета выцветшей мешковины. Он с самого начала косился на меня криво. Ещё бы: какая-то заезжая казачья птица учить вздумала.

— Мы не острожные, есаул, — сплюнул Фрол в огонь. — Нами барыня командует, а не ты. Мы своё дело знаем, чай не первый год в седле.

— Вижу я, как вы знаете, — спокойно парировал я. — Сегодня днём хвост обоза от головы отстал на триста саженей. Случись налёт — нас по частям перережут, пока вы штаны подтягивать будете.

И тут я выложил козырь. Не кулак (рёбра всё ещё берег), а чистую управленческую логику.

— И спали вы последние три ночи как псы побитые, урывками. Верно?

Мужики заворчали, переглядываясь. Верно. Глаза у всех красные, злые от недосыпа.

— Я расписал график, — продолжил я, разворачивая на колене кусок бумаги (набрал у Генриха перед выездом). — Делимся на три смены. Первая — в голове и хвосте, дозорные по бокам. Вторая — отдыхает в телегах. Третья — спит. Ночью караулы меняем каждые четыре часа. По моему распорядку каждый из вас будет спать по шесть часов кряду, не просыпаясь. И ещё два часа дремать днём на ходу.

Фрол нахмурился, шевеля губами, пытаясь просчитать выгоду. Перспектива нормального сна — валюта посильнее золота в долгом пути.

— Шесть часов, говоришь? — переспросил он недоверчиво.

— Железно. Но за это — дисциплина. Кто на посту заснёт — лично шкуру спущу.

Старший охранник почесал затылок, глянул на своих измотанных людей.

— Добро, есаул. Поробуем твою грамоту. Но если обманешь…

— Не обману.

На следующий день караван заметно преобразился. Телеги выстроились плотнее, дозорные заняли места. Фрол, выспавшийся впервые за неделю, перестал смотреть волком и сам начал гонять нерадивых, ссылаясь на мой приказ. Система заработала.

Бугай в этой схеме играл роль особого аргумента. Он ехал обычно чуть в стороне от основного строя, возвышаясь на своём мерине, как осадная башня на колёсах. Огромный, в шкурах, с клевцом у седла, он одним своим видом отбивал желание задавать лишние вопросы.

Тулупы свои модные, зимние мы, кстати, забрали с собой на Дон. В походе они выручали на стоянках — при сильном холодном ветре и ночью.

Пару раз на горизонте мелькали какие-то ненадежные личности — то ли беглые, то ли просто лихие люди, высматривающие добычу. Но стоило им увидеть силуэт моего десятника и плотный строй охраны, как они растворялись в перелесках. Калькулятор в их головах работал исправно: добыча жирная, но зубы можно обломать по самую десну — никакие «виниры» потом не помогут. Хах.

К концу недели грязь начала подсыхать, сменившись твёрдой, выбоенной колеёй. Мы подошли к Туле.

Город встретил нас запахом угольной гари и звоном металла. Тула уже тогда была кузницей, арсеналом, местом, где железо почитали больше хлеба. Дым от бесчисленных горнов висел над посадом сизой шапкой.

Мы сделали короткую остановку — перековать лошадей, пополнить запасы. Я, оставив Бугая присматривать за порохом, отправился в оружейный ряд.

Деньги у меня почти кончились, но на самое необходимое я наскрёб. Двадцать добротных, калёных наконечников для пик. Острых, гранёных, способных пробить лёгкую кольчугу как бумагу. В остроге древка мы и сами сладим, а вот хорошая сталь — дефицит. Старый мастер, продававший их, поцокал языком, глядя, как я проверяю закалку, щёлкая ногтем по лезвию.

— Для дела берёшь, служивый?

— Для него, отец. Границу штопать.

За Тулой мир начал меняться. Леса отступали, становясь реже, прозрачнее. Горизонт раздвигался, наливаясь простором. Ветер стал другим — не сырым, лесным, а сухим, полынным. Степным.

С каждым вдохом этого ветра внутри меня росло странное, тёплое чувство. Будто пружина, сжатая в Москве до предела, начала распрямляться. Я возвращался домой. И это слово, «дом», больше не царапало слух. Саманные курени, банька, запах дыма, грубые лица казаков, простота и искренность — всё это стало моим настоящим. А Москва с её парчой, лицемерием и интригами оставалась сном — красивым, но опасным.

Бугай тоже почуял перемену. Он ожил. С его лица сошла та угрюмая маска, которую он носил в городе. Десятник расправил плечи, вдыхая полной грудью, и вдруг запел старую донскую песню.

Голос у него оказался под стать внешности — густой бас, от которого, казалось, вибрировал воздух.

Песня была протяжной, заунывной, бесконечной, как сама степь. В ней была тоска, и воля, и предчувствие боя. Возчики притихли, слушая, а потом кто-то в хвосте колонны подхватил тонким тенором. Потом ещё один. И караван пополз по весенней степи под эту дикую, печальную музыку, похожий на нескладную армию, идущую не на войну, а возвращающуюся с неё.

Ночами, когда лагерь затихал, и только часовые перекликались во тьме, наступало моё личное время. Время памяти и совести.

Я лежал у костра, глядя в бездонное звёздное небо, такое огромное здесь, вдали от городских огней. И думал о Белле.

Как она там? Не болит ли её рана после осады к непогоде? Ждёт ли, или сомнение, как червь, точит её душу?

Амулет на груди жёг кожу. А серебряный медальон Елизаветы в кармане штанов казался ледяным.

Я изменил ей. Физически, душевно — неважно. Факт оставался фактом. Я, Семён, человек слова, есаул, который гордится своей честностью… оказался обычным мужиком, который не устоял перед женским теплом, лаской и заботой в холодном городе.

Я совсем не идеален, хотя иногда в своих словах и поступках пытаюсь таким казаться. Словно… кому-то что-то пытаюсь доказать…

Хммм…

А надо ли ей знать? «Милая, я привёз тебе бусы, а ещё я спал с московской купчихой, потому что мне было одиноко».

В прошлой жизни психологи, наверное, советовали бы «проработать» этот момент, честно поговорить, снять с себя чувство вины. Но здесь… Здесь другие законы. Правда может убить. Правда может отравить то чистое и хрупкое, что