Ясырь 1 - Ник Тарасов

Я смотрел на угли и принимал решение. Жёсткое, прагматичное.

Я буду молчать.

Это не трусость. Это милосердие. Я возьму этот грех на себя, буду нести его как шрам, как старую рану, которая ноет по ночам. Но я не переложу эту боль на её плечи. Пусть для неё я останусь тем, кто вернулся. Верным. Целым. Её.

Следующая неделя пути принесла облегчение. Солнце подсушило дороги. Колёса перестали тонуть, кони пошли веселее. Мы миновали Елец, не задерживаясь, лишь сменив пару захромавших лошадей у старосты Кузьмы, как и велела Лиза, и прикупили овса. Воронеж был всё ближе, а за ним — Дикое Поле.

Проезжая через какое-то безымянное село, я увидел детей.

Облезлые, в драных рубахах, чумазые, они высыпали на дорогу, глядя на наш вооружённый обоз огромными глазами. В них не было страха — только любопытство. Для них мы были событием, цирком, новостью.

Я остановил Гнедого. Порылся в седельной суме.

Там, в холщовом мешочке, лежали московские сладкие сухари с изюмом — гостинец, который я приберёг для себя.

— А ну, подходи! — махнул я рукой.

Мальчишки шарахнулись было, но один, самый смелый, шмыгнул носом и сделал шаг вперёд.

Я нагнулся и высыпал сухари ему в пододол рубахи.

— Держи, казак. Делись с братией.

Секундная тишина — и взрыв. Визг, хохот, толкотня.

— Спасибо, дядька! Дай Бог здоровья!

Я смотрел на эту кучу малу, на чумазые рожицы, жующие редкое лакомство, и чувствовал, как впервые за долгое время меня отпускает. Вина, страх, напряжение московских интриг — всё это отступало перед простым, чистым звуком детского смеха.

Мы ехали домой. И мы везли не только смерть в бочках, но и жизнь. Надежду. Будущее, которое я обязан защитить, чего бы мне это ни стоило.

* * *

За Воронежем мир кончился. Точнее, кончился мир привычный, с заборами, кабаками и полосатыми верстовыми столбами, а начался мир настоящий.

Мы выкатились в степь.

Здесь, на южных рубежах, весна вступала в права не робко, как в Москве, а властно, по-хозяйски. Снег сошёл полностью, оставив после себя напитанную влагой, жирную, чёрную землю. Ковыль ещё не поднялся в полный рост, не заструился седым морем, но зелёная щетина уже пробивалась сквозь прошлогоднюю ветошь.

Я вдохнул этот воздух полной грудью, до головокружения. Пахло прелыми корнями, талой водой и той особой, пьянящей свободой, от которой у коня раздуваются ноздри, а у всадника рука сама тянется к эфесу. Это была моя земля. Не по рождению, не по паспорту из другой жизни, а по праву пролитой крови.

И новости здесь ходили другие.

Пока мы перековали наших лошадей, заменили пару самых сбитых из них и пополнили запасы воды в Воронеже, я успел перекинуться парой слов с местным сотником городовых казаков. Вести с юга шли дурные.

— Лютует султан Ибрагим, — сказал мне воронежский служивый, сплёвывая табачную жвачку. — Говорят, в Стамбуле янычары котлы перевернули от ярости, когда узнали, что их передовой отряд под твоим острогом сгинул. Теперь там не шутки. Хусейн-пашу назначили главным. А этот, сказывают, мясник опытный. Идёт с лучшими таборами.

Я лишь кивнул тогда. Значит, время вышло. Передышка кончилась.

Мы отошли от города на десять вёрст, и я поднял руку, останавливая обоз.

— Стой! — гаркнул я. — Слушать команду!

Возчики, привыкшие за месяц пути к моему голосу, натянули вожжи. Обоз замер, поскрипывая осями.

— Дальше идём по-другому, — объявил я, объезжая строй. — Здесь вам не московские переулки, тать из-за угла с кистенём не прыгнет. Здесь беда приходит издалека и бьёт на скаку.

Я перестроил порядок. Телеги с порохом загнал в центр, к фальконетам, окружив их возами с железом и сукном, как крепостной стеной. В голове колонны поставил возы со свинцом.

— Бугай! — крикнул я десятнику.

— Здесь я, батя!

— Бери троих, уходи вправо. Дистанция — двести шагов. Ни ближе, ни дальше. Глаз с горизонта не спускать. Увидишь пыль, птиц взлетевших или блеск — давай знак.

— Понял, — прогудел он, разворачивая коня.

— Ермолай! — я махнул, подзывая и указывая направление, правой руке Фрола. — Ты влево. Та же дистанция. Мы должны видеть степь раньше, чем она увидит нас.

Караван снова тронулся, но теперь он напоминал ощетинившегося ежа. В степи главная опасность — не увидеть врага вовремя. Тут пространства столько, что можно спрятать полчище всадников в одной балке, а можно потеряться самому, свернув не туда.

Три дня мы шли по Дикому Полю. Степь казалась пустой, вымершей. Только ветер гулял в гривах да жаворонки заливались в вышине, невидимые глазу. Но эта пустота была обманчивой, тревожной. Я кожей чувствовал на себе чей-то взгляд. Степь смотрела на нас тысячами глаз — сусликов, лис, волков… и, возможно, кого-то похуже.

На четвёртый день, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона, Бугай, идущий на правом фланге, вдруг поднял руку.

Он не кричал, не махал шапкой. Просто поднял сжатый кулак и замер.

Сигнал пальцами «Вижу движение».

Я натянул поводья, останавливая Гнедого. Сердце тут же начало отбивать боевой ритм. Спокойно. Без паники.

Полез в седельную суму. Пальцы нащупали прохладную латунь. Подзорная труба — подарок Елизаветы. Дорогая игрушка, венецианская работа, стёкла чистые, как слеза младенца. В XVII веке такая вещь стоила как две хорошие лошади.

Я раздвинул колена трубы, приложил к глазу, ловя фокус.

Мир прыгнул мне навстречу. Дрожащее марево горизонта обрело чёткость.

Всадники.

Пять… нет, шесть фигур. Они шли параллельным курсом, верстах в трёх от нас. Далеко. Слишком далеко, чтобы разглядеть лица или, узоры на щитах. Но посадку я узнал сразу.

Они сидели в сёдлах не как московские рейтары или стрельцы — прямо и чопорно. Они словно сливались с конями, ехали чуть сгорбившись, расслабленно, но готовые в миг распрямиться пружиной.

Татары? Или донские воровские казаки, решившие пощупать жирный купеческий караван?

— Что там, есаул? — спросил Фрол, старший охраны Елизаветы, подъезжая ко мне. Голос у него был напряжённый, рука лежала на пистоле.

— Гости, — процедил я, не отрываясь от окуляра. — Шесть голов.

— Атакуют?

— Нет. Пасут.

Всадники не приближались. Они шли ровно, шаг в шаг с нами, словно тени. Изучали. Вероятно, они считали количество наших телег и прикидывали, сколько у нас может быть пищалей.

— Строй сжать! — скомандовал я, убирая трубу. — Фитили раздуть, полки открыть! Осторожно рядом с порохом! Идём прежним курсом, но держим ухо востро. Если дёрнутся в нашу сторону — бьём залпом, не подпуская.

Мы шли ещё пару часов.

Нервы натянулись, как тетива лука. Возчики жались к телегам, испуганно, затравленно озираясь по