Командор - Алла Белолипецкая

— Смогли рассмотреть что-то интересное, господин генерал? — услышал Талызин нарочито громкий голос у себя за спиной.

И, обернувшись, обнаружил: на него цепко глядит Михаил Булгаков — чуть сузившимися глазами, с совершенно ненатуральной улыбкой на губах. От их доктора явно не укрылось, как он, Петр Талызин, глядит на чужую невесту.

— Генералом я был слишком давно, чтобы претендовать на это звание, любезный Михаил Афанасьевич! — Он отвесил Булгакову учтивейший поклон. — А рассмотреть я могу не больше, чем все остальные.

— Ну, как по мне, вы видите куда больше остальных! Вот, к примеру, эту подворотню разглядели. Может, и ещё на чем-то ваш проницательный взор задержался? — Михаил Афанасьевич указал глазами на русый затылок Лары, которая к ним даже не повернулась, но после короткой паузы прибавил: — Ведь вам такая Москва знакома лучше, нежели всем нам.

И он повёл рукой, указывая им за спины — туда, где виднелись очертания совершенно другого города. Того, который не был зеркальным отражением ни Москвы 1806 года, ни советской столицы года 1939-го. Неподалёку от них виднелся абрис большого четырехэтажного строения, возведенного в конце XIX века и являвшегося в Москве 1939 года номером 10 по Моховой улице. Талызин знал: в нем до недавнего времени проживала Лариса Рязанцева. Вот только дом этот распался теперь почему-то на две части! Ближняя к ним часть была узкой, как средневековые строения в Амстердаме, и от второй, протяженной части строения её отделял непонятный провал.

Но это были еще цветочки! Целый квартал старинных домов по другую сторону от «предбанника» вообще исчез. Зато на его месте виднелся огромный и удивительный монумент, который словно бы мерцал, пульсировал: то появлялся, то пропадал из виду. Впрочем, даже и так было понятно, кому поставили этот памятник. Изображённый в полный рост мужчина, который, как на посох, опирался правой рукой на высоченный крест — это наверняка был Святой Равноапостольный князь Владимир, Креститель Руси. Некая логика в этом была: как-никак, а Москва — Третий Рим. Однако такого монумента в Первопрестольном граде не существовало ни до Октябрьской революции, ни, тем паче, после неё. И, хочешь не хочешь, а приходилось думать: попал он в пространство Сведенборга прямиком из будущего.

Тут, наконец, и Лариса заговорила — но совершенно не о том, о чем вели речь Талызин и Булгаков:

— Он действительно собирался нас догнать, как думаете? Или просто?..

Девушка обернулась, наконец. И свой вопрос она вроде бы адресовала всем. Но Талызин отчего-то решил: она обращается персонально к нему. Так что немедленно ответил:

— Вне всяких сомнений. И то, что Скрябин задерживается, ещё ровным счётом ни о чем не говорит. Здесь часы идут иначе, чем снаружи. Особенно в этой, как выразился Михаил Афанасьевич, подворотне. — Он отвесил в сторону Булгакова ещё один поклон, но вслепую — глядел при этом только на Лару. — Нам кажется: мы прибыли здесь тридцать пять или сорок минут, а снаружи за это время, полагаю, и десяти минут не прошло. Так что…

Но заканчивать свою фразу ему не пришлось.

— Да вон же он идет — товарищ Скрябин! — воскликнул Самсон Давыденко, оказавшийся среди них самым глазастым.

И Талызину тотчас пришлось предостеречь своих спутников, разом подавшихся вперёд:

— Стойте там, где стоите! Иначе случайно можете перейти обратно! Я сам за ним выйду.

С этими словами Петр Александрович шагнул вперёд — туда, где должна была находиться граница между их подворотней и обычной Москвой. Он даже успел глянуть на Лару: у той на лице читались одновременно и облегчение, и беспокойство. Похоже, она и сквозь марево воздушной завесы рассмотрела то же, что и сам Талызин: левый рукав Николая Скрябина, который быстро шагал сейчас по Моховой улице, был ниже локтя обильно перепачкан кровью.

Взгляда самого Петра Талызина девушка явно не заметила — опять.

2

Бывший генерал-лейтенант Талызин отнюдь не считал себя завистником. Да и ему ли, прожившему больше полутора веков и по-прежнему выглядевшему на тридцать лет с небольшим, было кому-то завидовать! Просто — он лишний раз уверился в том, что Николай Скрябин был сказочно, прямо-таки непозволительно везучим человеком. Мало того, что он уродился красавчиком — брюнетом с нефритово-зелеными глазами и лицом как у кинозвезды. Мало того, что от рождения он получил поразительные способности по части пси-фактора, а заодно — блестящий ум. Мало того, что пущенная чуть ли не в упор пуля лишь едва задела Скрябину левую руку, хотя могла угодить в сердце. Так его ещё и любила чудесная девушка, которая сейчас вместе с доктором Булгаковым накладывала ему на рану повязку, сделанную из двух носовых платков. И делала это спокойно, деловито — даже и не думала охать и ахать при виде крови своего жениха!

А тот между тем явно заметил, какими глазами смотрит на него (и не только на него!) Петр Талызин. Уж чего-чего, а проницательности бывшему следователю «Ярополка» было не занимать! И — удивительное дело: на губах Николая Скрябина промелькнула улыбка. Язвительная? Сочувственная? Этого Талызин уловить не сумел, но тут же, презирая себя, глаза от Николая и Лары отвёл.

И посмотрел на большой коричневый конверт, перепачканный кровью, который Скрябин положил рядом с собой на землю. Здесь, в этом переходе, она не была рыхлой, как на заброшенном огороде по другую сторону, но и твёрдой не была тоже. Скорее, она походила на обтянутый парусиной физкультурный мат. Сидеть на ней было удобно — чем и воспользовались теперь Кедров и Давыденко, терпеливо ждавшие, когда их шеф поведает, что с ним приключилось.

Талызин подумал: в пространстве Сведенборга всё представлялось заманчиво удобным. И воздух был теплым, но не жарким. И бессолнечное небо не давило пасмурной тяжестью, а умиротворяло душу, играя оттенками серого перламутра. Это место — оно будто внушало вам мысль: здесь вам будет хорошо, не уходите, останьтесь тут навсегда.

И это «навсегда» было не гиперболой! Лишь такие, как сам Петр Талызин — живые существа с измененной природой — могли безнаказанно находиться здесь сколько угодно долго. А вот для всех остальных продолжительное пребывание в сведенборгийском пространстве имело бы одинаковый финал. Они бы не умерли, нет — ведь тут никто не умирал. Просто…

Но тут размышления Петра Талызина оказались прерваны. Михаил Афанасьевич и Лариса закончили с перевязкой, девушка опустилась на землю рядом со своим женихом, а тот сказал