Командор - Алла Белолипецкая

Талызин номер два поморщился и поерзал на земле, словно она сделалась для него твердой и холодной, будто январский лед на реке. А потом принялся рассказывать.

Глава VI

Заговорщики

11–12 (24) марта 1801 года. Санкт-Петербург

1

Март 1801 года выдался в Петербурге сырым и промозглым настолько, что даже старожилы качали головами: такой скверной погоды в начале весны припомнить они не могли. Мало того, что днями напролет сыпал снег с дождем, так еще и начались какие-то диковинно ранние весенние грозы. Почти каждую ночь над городом громыхало так, словно гигантская старая телега катилась с горы. А по черно-сизому небу зигзагами разбегались устрашающего вида молнии.

Впрочем, петербуржские остряки мгновенно нашли объяснение этому природному феномену. Воздух в столице настолько наэлектризован, говорили они, что ничего иного, кроме грозы, ждать не приходится. И выдерживали, произнеся это, значительную паузу. Что все они при этом подразумевали — нетрудно было догадаться. А Петру Александровичу Талызину, обладателю изготовленной на заказ шпаги с его инициалами на клинке и с Аннинским крестом на эфесе, строить догадки и вовсе не требовалось: он сам был одним из участников того, что подразумевалось.

Сам себе Петр Талызин говорил: он был не только генерал-лейтенантом и командиром лейб-гвардии Преображенского полка, но еще и командором Мальтийского ордена Святого Иоанна Иерусалимского. И, в обмен на право передавать командорство своим собственным наследникам, он дал клятву: при любых обстоятельствах защищать наследника Российского престола. То есть, цесаревича Александра Павловича, благополучию коего столь явно угрожали деяния его собственного отца. И Петр Александрович предпочитал думать, что стал одним из главных организаторов заговора именно из-за этого. А не потому, что ему опротивело наблюдать, как величие Империи, во имя которого столько лет трудилась государыня Екатерина Алексеевна, обращает в ничто её малоумный сын.

«Императору Павлу не причинят вреда — всего лишь убедят его отречься от престола», — говорил Талызин себе — великолепно осознавая, что сам себя обманывает. Павел сумел сделать то, что удавалось мало кому из российских самодержцев: сплотить представителей всех слоев и сословий империи. Но не в порыве любви или патриотизма, а в едином порыве жгучей неприязни. А уж в столице императора пылко проклинали все: от князей до лакеев, от купцов первой гильдии до извозчиков, от куртизанок до кухарок. Смешно было даже предположить, что хоть кто-то станет переживать о том, как бы Павлу Петровичу не причинили вреда. Только об этом вреде все и грезили.

И как же легко — позорно легко — было позабыть о данной императору присяге, когда все вокруг только и мечтали, как бы избавиться от коронованного сумасброда. Один только его договор о континентальной блокаде Англии чего стоил! В декабре минувшего, 1800 года, российский император заключил соглашение с королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом Третьим, шведским королем Густавом Четвертым и датским монархом Христианом Седьмым (предположительно — душевнобольным) о том, чтобы им всем придерживаться в отношении Англии вооруженного нейтралитета. И запретить поставку туда всех товаров. То есть, Павел Петрович фактически подыграл неуемному корсиканцу Буонапарте, для которого Туманный Альбион был как кость в горле.

А в начале уже нынешнего, 1801 года, была и вовсе затеяна диковинная и самоубийственная кампания: поход Войска Донского на Туркестан. С тем, чтобы оттуда двинуться далее — в Индию. Императора-стратега, похоже, ничуть не тревожило то обстоятельство, что у казаков нет ни надлежащей экипировки для подобного предприятия, ни проверенной карты азиатских территорий, по которым они должны будут перемещаться, ни — уж тем более — плана военных действий!

Так что Петру Александровичу и стараться-то особо не пришлось. В столице нашлось множество людей, которых не то, что легко было вовлечь в заговор — они рады были и сами вовлечь в него господина Талызина.

И квартира его в Преображенских казармах на Большой Миллионной улице как бы сама собой превратилась в штаб заговорщиков. Оттого-то теперь великолепно обставленную столовую Петра Александровича и заполняли многочисленные шумные гости.

2

Первоначально дело предполагалось свершить после Пасхи, которая в 1801 году была ранней и выпадала на 24 марта по юлианскому календарю. Затем дату переменили на 15 марта. Но участникам заговора казалось, что и тогда будет уже слишком поздно. И — было принято окончательное решение: ночь с 11 на 12 марта. Нынешняя ночь.

Перемены в планах были вызваны отнюдь не мистицизмом заговорщиков, помнивших о мартовских идах и дате убийства Юлия Цезаря. Нет, всё обстояло куда прозаичнее: слухи о грядущем событии уже разошлись по столице. И в умах горожан поселилась непоколебимая уверенность, что ненавистный властитель будет со дня на день свергнут. Возбуждение, предвкушение, ожидание чего-то великого, что должно вот-вот свершиться — все эти чувства не просто наполняли сердца, но и составляли основную тему чуть ли не всех разговоров, что велись в столице. И каждый дополнительный день промедления чреват был тем, что самый недальновидный из всех российских государей всё же додумается принять какие-нибудь меры. И участники затеваемого дела будут переправлены из своих кабинетов, салонов и офицерских казарм в места куда менее комфортабельные — вроде Алексеевского равелина Петропавловской крепости.

Впрочем, Талызин полагал: в полной мере осознать опасность своего положения его друзья-заговорщики не могли. Все они почитали себя людьми сказочно удачливыми и не ожидали никаких каверз от Фортуны, которая всегда щедро осыпа́ла их своими милостями. Да и сам Петр Талызин был не меньшим баловнем судьбы, чем его сотоварищи. В свои тридцать четыре года он считался одним из самых блестящих военных не только в столице, но и во всей империи. Петр Александрович знал, что одни им восхищаются — в основном благодаря его богатству и щедрости. А другие — из-за того же самого — до смерти завидуют ему. Но ни чужое восхищение, ни чужая зависть не задевали его сердца. Разве что, тешили его самолюбие. Талызин понимал: все последние пятнадцать лет он только и занимался тем, что потакал своим амбициям, ожидая, что это принесет ему если не счастье, то хотя бы удовлетворение.

Когда семнадцатилетним юношей он вместе со старшим братом Степаном вернулся из Германии — из военной школы в Штутгарте, — то оба они сразу поступили на службу в лейб-гвардии Измайловский полк. А затем пути их разошлись. В 1788 году началась русско-шведская война — поскольку шведы, поддерживаемые англичанами, попытались вернуть себе территории, отвоеванные у них при Петре Первом и Елизавете Петровне. И Степан Талызин,