АльтерНатива - Квинтус Номен

были для нынешней детворы все же не свойственные: Федька, все же с другими мальчишками на улице общавшийся, был уже в курсе творящегося на Пресне и в Марьиной Роще — а потому считал, что его пистолетик, обеспечивающий ему «моральную» защиту в родном квартале, от тамошних отмороженных бандитов спасти не сможет. И потому уже, договорившись с Макаром Савельевичем, потихоньку свой дерринджер «модифицировал» — и мне осталось только новые стволы поставить из «настоящей» оружейной стали. Их в мастерской и сделать было нетрудно, точнее, было возможно сделать — но Макар Савельевич станочками-то своими пользоваться разрешил, а вот сталь и, что было важнее, инструмент он предложил Федьке за свой счет приобретать. И кусок нужной стали я уже прикупил (точнее, мастер мой его за мои деньги где-то по своим каналам выкупил), а вот сверла и резцы, которые с такой сталью работать могли, стоили довольно прилично. Так что мне «на игрушки» нужно было еще рублей семь где-то заработать, а то и больше… но, с другой стороны, документ об окончании реального училища тоже на дороге не валялся. Я-то знал, что мне от этого училища только бумажка нужна, но когда человеку всего десять, он окружающим это объяснить скорее всего не сможет…

А про тетрадки и про учебник математики отец верно заметил, но так как сам он читал с большим трудом, то, что я в тетрадке писал, он даже не смотрел. Баловал он меня, многое позволял делать самостоятельно и бесконтрольно… а я купил в магазине писчебумажном тетрадку ученическую «на пять листов», за четыре копейки… странно тут тетрадки обзывались, да и цены на них все же кусались. Впрочем, была тетрадка «на три листа» за две копейки, но листы тут почему-то по четыре считались, и эта была привычная мне ученическая на двенадцать листов. И в ней бумага была… похуже, то есть даже лучше, чем в большинстве книг — но тонковата. А в четырехкопеечной бумага была почти такой же, из какой те же французы обложки к своим журналам делали, и очень, очень плотная, на ней даже писать было одно удовольствие. Но я ее купил не из-за бумаги, а по иным соображениям: даже в самом магазине на двухкопеечных тетрадках (точнее, на ценнике) было написано, что это — «Тетрадь для учеников народных школ, рекомендую для бедных учеников», а на четырехкопеечной — «Тетрадь для учеников средних учебных заведений», ну а я перед тем же Николаем Егоровичем голодранцем выглядеть точно не хотел.

И в тетради я аккуратно (даже удивившись, какой неплохой почерк у Федьки выработался, когда он так писать-то выучился?) расписал все, что знал про пули, про патроны, про оружие стрелковое. Не про «современное» оружие, а про то, которое «уже потом появится», но из тех образцов, которые — по моему убеждению — уже сейчас можно было в серийное производство запустить. Потому что когда грянет четырнадцатый год, нужно, чтобы все это уже массово выпускалось. А подготовить такое производство всяко быстро не выйдет, и уж тем более у меня это проделать не выйдет. А там-то товарищ вроде солидный, на голодранца точно не похож. Ну да ладно, я все, что хотел, подготовил — и на работу пошел, что называется, «с чистой совестью».

Ну, моя-то совесть была чиста, и вот насчет моего начальника и хозяина я бы это утверждать не стал. В субботу Макар Савельевич неожиданно выдал мне новый «урок»: изготовить целых тысячу штук шпигелей (без оклейки, а просто бумажно-гипсовых), так что я как карла наемная вкалывал аж до шести вечера. Но урок исполнил, и домой успел вернуться до того, как отец в баню ушел. Вот интересно: он сам в баню ходил каждую субботу, после работы ходил — а меня брал только если я в это время дома оказывался. Ну а если не оказывался, то мыться приходилось на кухне в тазике, что мне, естественно, нравилось гораздо меньше. Но сейчас я вовремя домой вернуться успел, и отец был этому очень рад, а уж как я рад был!

Вечером я ему рассказал, что «завтра куда-то за город еду с господином Салтыковым, вернусь поздно, но с деньгами», а он рассмеялся и вытащил откуда-то приготовленный для меня воротничок. Такие к рубашкам на пуговицах пристегивались, и я уже на улице различал, настоящий рабочий навстречу идет или «пролетарий»: настоящие всегда носили рубашки с такими пристегивающимися воротниками (которые у них всего были чистыми, такие и дома нетрудно хоть в ковшике постирать), а вот «пролетарии» в чистом дольше вторника как-то не продерживались. И ссылки на то, что у них денег на чистую одежду не было, я бы гневно отмел: они те же рубашки для себя покупали куда как более дорогие, чем простые рабочие, а сами воротнички (чаще всего белые, независимо от цвета самой рубашки такие пристегивались) вообще копейки стоили. Но как раз настоящие рабочие на те же деньги себе пару рубах покупали: им дешевый шик вообще не требовался, они и без бантиков таких себя высоко ценили, а пролетарии на все деньги рубаху как купят — а потом жалуются, что им даже жрать не на что. Ну да, конечно, а на водку им денег всегда хватает…

Впрочем, все это было точно не моей заботой, я изо всех сил готовился к тому, чтобы завтра мордой в грязь не ударить. Ну, в бане «до скрипа» отмылся, еще подстричься хотел (при бане была небольшая «парикмахерская»), но глянул, какими оттуда мужики выходят и решил, что я лохматым я вполне прилично выгляжу. Утром проснулся в шесть (даже звонка будильника не дождавшись), позавтракал чем бог послал (и отец вечером вчера приготовил), и минут за пятнадцать до восьми уже стоял во дворе дома господина Салтыкова. Подумал, что даже если он, как и неделю назад, хоть на час задержится, то пятерка мои нервы, потраченные на ожидание, точно окупит. Но, оказалось, зря я так подумал: буквально минуты через две после того, как я на двор зашел, из дома вышел Василий Михайлович. Посмотрел на меня, хмыкнул, и, сказав «жди здесь», снова в дом ушел. А еще через минуту открылись ворота «каретного сарая» и господин Салтыков выехал оттуда на своем автомобиле и приглашающее махнул рукой, указывая мне на заднее сиденье…

И меня охватили странные чувства: одна половинка души (видимо, Федькина) буквально визжала от восторга, ведь ему (мне) предстояло прокатиться на настоящем автомобиле! А вторая скептически поморщилась и у меня промелькнула мысль о том, что французские автомобилетроители и