Начало пути - Игорь Алмазов

— Вы ведь не корзинку обсуждать меня звали, Евграф Саввич.

— Не корзинку, — он легко согласился, отёр губы салфеткой и потянулся к конторке. — Дело у меня к вам маленькое. А допрежь дела поглядите вот на это, чтобы разговор наш шёл ровнее.

На скатерть передо мной лёг лист. Я развернул его к свече.

Писано было вкривь, спотыкливо, и руку эту я узнал. Той же рукой в моём сундучке была надписана тетрадка с лекарскими прописями.

«Я, нижеподписавшийся, подлекарь Андрей Ильин сын Вершинин, получил от подателя сего сто двадцать рублей ассигнациями.»

А ниже, тем же спотыкливым почерком, было написано главное.

«Обязуюсь доставлять означенному подателю уведомления о делах и лицах, кои укажет он сам, а буде не исполню, волен он взыскать с меня долг по всей строгости закона.»

Подпись. Июнь месяц сего года.

Я прочитал внимательно, не торопясь. Страшна была не расписка, страшен был второй абзац. Прежний Вершинин продал не долг, он продал себя в службу этому человеку.

Взыскать по всей строгости, это я сам для себя перевёл легко. Долговая яма. Про неё я тоже читал ещё в прошлой жизни. Несостоятельного должника сажали под замок, и сидел он там, покуда кредитор исправно платил за его прокорм. Кормовые деньги были невелики, и человек с достатком мог держать должника в яме годами. Евграф Саввич мог платить долго.

— Узнаёте руку? — ласково спросил он.

— Узнаю.

— Вот и славно. — Лист вернулся в конторку, и ключик повернулся дважды. — Стало быть, и толковать нам просто. Услуга моя маленькая, Андрей Ильич. Вы человек при лазарете, грамотный, глаза у вас на месте. Ведите себе тетрадочку. Что Василий Михайлович о Компании говорить изволит. Кто к нему с берега жалует и с чем. О чём господа офицеры в кают-компании толкуют, когда про колонии речь заходит. В портах к вам подойдут, скажут от меня поклон. Тетрадочку отдадите, новую заведёте.

Вот и вся его услуга. Соглядатай при капитане, купленный в рассрочку, за сто двадцать рублей чужого мне долга.

— Я под запретом, Евграф Саввич, — ровным тоном сказал я. — К больным меня не допускают. К капитану тем паче. Писать мне будет нечего.

— Полно вам, голубчик, — он даже руками всплеснул. — Запрет ваш, сказывают, не сегодня-завтра снимут. Завтра у вас, слышал я, день значительный. В полдень.

Он знает и про это. Откуда я выяснять не стал. Вопросом я показал бы, что укол дошёл, — ему же того только и надобно.

— А ежели писать всё одно будет нечего? Капитан со мной о Компании говорить не станет. Я ему не собеседник, я подлекарь.

— Пишите, что есть, — он подвинул мне блюдо с пирогом, с обманчивой заботой. — Мне, Андрей Ильич, и малое годится. Из малого большое складывается. А чтобы дело наше не откладывать, начнём нынче же. Скажите мне, голубчик, о чём вас вчера Василий Михайлович расспрашивал. Вы ведь у него в каюте побывали, эдакая честь для подлекаря.

И про каюту знал. Я смотрел на его аккуратно сложенные руки и одновременно решал в уме новую задачу. Соврать нельзя. Враньё он проверит и поймает меня на нём, поэтому и спрашивает о том, что знает сам. Промолчать тоже нельзя, это приведёт к долговой яме. Оставался третий вариант, и я его выбрал.

— О матросе расспрашивал, которому ногу перебило. Лекарь меня списать просит, а капитан положил поглядеть ногу сам. Тем и кончилось. Грозил, что второй раз на меня времени тратить не станет.

Я сказал правду до последнего слова. И эта правда мне ничего не стоила, потому что к вечеру её знала уже половина рейда.

— Вот видите, как оно просто, — Евграф Саввич кивнул. — И язык не отсох, и душа цела. Так и станем жить, Андрей Ильич.

Я смотрел, как он кивает, и понимал, что экзамен я сейчас сдал. Только вот кому и на что разбирать предстояло уже не здесь.

— А расписку когда назад получу?

— Экой вы скорый, — Евграф Саввич засмеялся тихим смехом и тут же посерьёзнел. — Послужите, голубчик. Компания добро помнит. И худо, к слову сказать, тоже помнит, так уж у неё память устроена.

Я глядел на него через стол и видел разом двоих. Ласкового старика, который подкладывает пирог. И человека, который будет платить кормовые деньги столько лет, сколько понадобится. Оба смотрели на меня светлыми спокойными глазами, и оба никуда не торопились.

И при этом я знал, что оба пытались меня использовать.

— Мне подумать надобно, Евграф Саввич.

— Думайте, Андрей Ильич, думайте, — он поднялся проводить меня, и дыхание его опять поспевало за ним с трудом. — Думать я никому не запрещаю. Мне ведь от вас, голубчик, и подписи новой не надобно.

У самой двери он приостановился и договорил тем же ласковым голосом.

— Ваша подпись у меня уже есть.

Я шёл вниз по скрипучей лестнице и думал про запертую конторку. А ещё думал про болезнь Евграфа Саввича, которую я сегодня увидел. Когда-нибудь это знание может оказаться дороже его бумаги.

* * *

Гребец дремал у причала, уронив голову на грудь, и проснулся, едва я ступил на сходни. Обратно мы шли уже в темноте. Вода стояла чёрная, гладкая, огни Кронштадта уходили за корму, а впереди понемногу вырастали мачты «Камчатки» с якорными огнями.

Я сидел на банке и обдумывал разговор, как в прошлой жизни обдумывал собранный анамнез. Чего он хочет? Уведомлений. Чем держит? Бумагой и ямой. Чего у него нет? Спешки. Он будет ждать и подкладывать пирог, покуда я сам не понесу ему злополучную тетрадку.

Значит, тетрадка будет.

Я поймал эту мысль и хорошенько её обдумал. Тетрадь я вести стану, и стоять в ней будет чистая правда. Что капитан о Компании говорит редко и скупо. Что офицеры толкуют о жалованье и о бабах, а про колонии вспоминают в неделю раз. Что о делах Компании на шлюпе говорят то же самое, что кричит вся кронштадтская набережная. Такой правды можно отсыпать хоть пуд, убытка от неё никому. Пусть читает.

Но предавать капитана и команду я точно не стану. Пока лишь буду делать вид, подыгрывать. А дальше — будет видно.

У трапа я доложился вахтенному, явился, мол, из увольнения в срок. Тот зевнул и махнул рукой.

Одно я понимал ясно, спускаясь на жилую палубу. Малым Евграф Саввич не наестся. Сегодня это была просто тетрадка. А вот что попросят в портах, узнаю уже в портах. Однако до портов ещё дожить надо было.