Начало пути - Игорь Алмазов

— Антонов огонь я видал, — сказал он, разгибаясь. — Дух от него иной. Откуда же жар был, коли нога чиста?

— От простуды, ваше высокоблагородие. Фёдорова в день увечья окатило у борта, и он до вечера отстоял в мокром. Грудь застудил, оттого жар и поспел на третий день, а к утру сошёл потом, как простудному жару и положено. Антонов огонь так не отпускает. При нём жар, что ни час крепчает, рана чернеет, дух от неё тяжёлый. Ничего этого здесь нет.

— Так ли, Иван Иванович?

Лекарь немного помедлил с ответом.

— Жара нынче нет, — повторил он. — Рана чиста.

Больше он не прибавил ничего. А ведь мог. Про чужие узлы на повязке, про то, кто ходил за больным ночами. Он явно всё это знал. Один такой вопрос при капитане, и полдень мой повернулся бы совсем иначе. Я ждал этого вопроса, стоя у шкафа. Вопроса не последовало. Иван Иванович глядел на рану и молчал, и молчание это я приметил отдельно.

— Ходить когда станет?

— Недель через шесть, коли срастётся ровно, — ответил лекарь.

— Служить хочешь, Фёдоров? — вдруг спросил капитан, наклонив голову к больному.

— Рад стараться, ваше высокоблагородие! — гаркнул Фёдоров лёжа, во всю грудь, так что Прошка вздрогнул у шкафа.

На лице Головнина мелькнула короткая улыбка на один миг.

— Познания ваши, Вершинин, откуда? — Он выпрямился и снова глядел на меня сверху. — Лекарь пишет, курса вы не кончили и от ножа чувств лишались.

Вопрос этот я ждал со вчерашнего дня и легенду собрал заранее, из полуправды, которую не поймать.

— При госпитале служил, ваше высокоблагородие, покуда учился. К ножу слаб оказался, правда. За то в лекари и не выпущен. А глядеть за больными и ходить за ними слабость не мешала. Ну и книги читал, какие мог достать.

— Книги, — уронил Иван Иванович себе под нос, и презрения в этом слове поместилось на целый рапорт.

— Книги делу не помеха, коли при них руки есть, — сказал Головнин, и лекарь смолк. — Слушайте оба. Ногу оставить. Фёдорова лечить до полного выздоровления. Вас, Вершинин, к лазаретной работе допускаю. Под началом и надзором Ивана Ивановича, всякое лечение с его ведома. Самовольства не потерплю. Раз узнаю, спишу тем же днём. — Он повернулся к лекарю. — А вы его к делу употребите. Впереди океан, больных на всех достанет.

— Слушаюсь, — сухо сказал Иван Иванович.

У трапа Головнин задержался и договорил, уже не оборачиваясь.

— Испытание ваше кончилось, Вершинин. Началась служба.

Шаги простучали вверх и стихли. И я позволил себе перевести дух. Прошка сиял во весь рот и тёр ладони о штаны. Иван Иванович молча собрал инструмент, молча перевязал ногу заново и у выхода бросил через плечо.

— Балаган свой приберите.

И вышел. Фёдоров глядел ему вслед, потом на меня, и губы у него поехали.

— Вашбродь…

— Отставить, — сказал я. — Лежи и шевели пальцами. С тебя счёт, по сту раз.

Полдень мы выстояли. Слово «допускаю», сказанное при лекаре и при больном, весило больше всех бумаг, какие обо мне написали за эту неделю. Об остальном я решил думать после.

* * *

К вечеру про ногу знал весь шлюп. Как расходится слух по кораблю, я уже понимал. Очень быстро, если говорить кратко.

Началось с малого. Фёдоров, отсчитав свои сто раз, замялся и попросил, глядя мимо меня.

— Вашбродь… Грамоте я не разумею. Настёне бы отписать, покуда стоим. С оказией уйдёт.

Я достал лист и перо, сел на сундук и принялся за письмо. Диктовал Фёдоров мучительно, с передышками, кланялся по очереди всей родне и под конец совсем завяз во вранье.

— Пропишите… — он поглядел в потолок. — Пропишите, что хожу в мундире. И что кормят тут сытно.

В мундире так в мундире. Захочет, доживёт и до мундира. Я дописал, прочёл ему вслух, и он внимательно выслушал.

Потом, уже на палубе, ко мне подошёл боцман. Встал рядом у борта, поглядел на воду и тихо проговорил:

— Дозвольте слово, Андрей Ильич.

По имени-отчеству. Я отметил это про себя. По всем неписаным правилам флота суровый унтер-офицер из бывших рекрутов должен был назвать меня либо сухим «господин подлекарь», либо вовсе по-простецки. То, что Евдокимов перешёл на имя-отчество — высочайшая степень уважения, которую только мог выказать флотский ветеран за ногу своего марсового.

На этот раз я вспомнил, как его зовут. В записках Головнина он значился как Герасим Евдокимов. Главный боцман шлюпа, хозяин палубы и всей матросской артели. Человек, отвечавший за такелаж, паруса, дисциплину и, по сути, за то, чтобы эта трёхмачтовая махина не развалилась в шторм.

Неясно только, чего это он вдруг решил ко мне так по-особенному обратиться? Вероятно, помощь какая-то нужна.

— Плечо у меня, правое. — Он повёл этим плечом, скупо, привычно пряча движение. — Кости к погоде ноют, дело стариковское. А тут рука по ночам мертветь стала, до локтя. Тали тяну, и пальцы не чуют. Поглядели бы, коль время будет. Только Иван Иванычу про то знать без надобности, у него своих забот полно.

Я поглядел, как он держит руку, как бережёт замах. Плечо, заношенное за сорок лет талей и непогоды. В моё время такое легко можно было вылечить теплом, растираниями и упражнением, и всё это имелось у меня и здесь.

Первый больной пришёл ко мне сам. В обход нового порядка, тихо, чтобы никто другой про это не прознал.

— После вечерней зари приходи в лазарет. Погляжу.

Он кивнул, не поворачивая головы, и пошёл к своим талям. А через десяток шагов, у грот-мачты, меня ждали последствия вчерашней встречи. Там кучкой сидели матросы за починкой парусины, и щербатый матрос говорил нарочно в голос, на всю кучку.

— В «Якоре» вчерась наш лекарёныш с купцом сидел. В кабинете, вишь. Мебель-то кабинетная пошла, с барского стола кушает.

— Корзину-то он больным отдал, — пробурчал второй матрос, не поднимая головы от иглы. — Чего брешешь, Елизар?

— То-то и оно, что отдал. — Щербатый матрос сплюнул за борт. — Хитёр.

Меня они видели, и говорилось всё это тоже для меня. Я прошёл мимо ровным шагом, не поворачивая головы. Останавливаться и оправдываться было хуже всего, оправдываться на палубе значит проиграть вдвое. Прошка, увязавшийся следом, тут же зашептал мне в спину.

— Елизар Наумшин это, вашбродь. Он завсегда так, поперёк всех. Вы не слушайте.

Наумшин, значит. Я запомнил фамилию. Не для счётов, а для полной картины. Евграфу Саввичу вчерашний вечер обошёлся даром, а я работал на него до