Начало пути - Игорь Алмазов

— И что ты ему дала?

Слово «ему» выскочило само, и я тут же поправился.

— Что ты мне дала?

Устинья встала, порылась в углу и поставила передо мной тёмную склянку.

— Настой. Вино крепкое, а в нём корень да травы. Дурман-трава там, батюшка, и белена малость, и зверобой для духу, — она поглядела на меня спокойно. — По три капли на чарку велено было. Три, не боле. Так и сказала.

Я вынул пробку и понюхал.

Потянуло спиртом, горечью и сладковатой дрянью, которую я узнал сразу. Дурман и белена. В моё время этими алкалоидами лечили спазмы и от них же травились дети, наевшись семян в огороде. Во рту сохнет, зрачки расходятся во всю радужку, сердце частит. Дальше дурнота, спутанная речь и обморок, а при хорошей дозе бред и остановка сердца.

Три капли на чарку. А тот, кто до смерти боялся опозориться, стоял наутро перед операционным столом и держал в руке вот эту самую склянку. Я знал, что было дальше, лучше всех на свете.

— Он выпил больше, — снова сказал я вслух.

— Кто?

Да тьфу ты! Я аж мысленно выругался.

— Я выпил больше, я. Сколько взял, помнишь? — спросил я и закрыл склянку.

— Так всю и взял, батюшка. Такую же вот, — Устинья глядела на меня, не мигая. — С неделю как. А после сказывали, ты прихворал чем-то. Упал что ли?

Всё сошлось.

Предшественник хлебнул своего снадобья, чтобы крови больше не пугаться. Видать, решил, что это страх у него уберёт раз и всегда. Сердце у него заколотилось, во рту пересохло, в глазах поплыло. Вот и упал случайно с трапа.

Позор вышел вдвое против прежнего, и рапорт лёг капитану, и репутация досталась мне вместе с телом.

Ударился головой и умер, и я открыл глаза в его теле на койке при лазарете.

Странная получилась история. Человек искал храбрости и добился своего, только сам её уже не увидел. Никакой судьбы и никакого промысла тут не было, обыкновенное отравление беленой и неудачное падение. Но храбрость в это тело всё-таки въехала, и въехала вместе со мной.

— Не жалеешь, что дала? — спросил я.

— А чего жалеть, — Устинья пожала плечами. — Я меру сказала. Меры не держат, батюшка, вот и вся беда. И вино я никому не наливаю, они его сами покупают.

Тут я и перешёл ко второму делу.

— Матрос от нас у тебя вчера был. Молодой, с последнего набора.

Лицо у неё осталось прежним.

— Ходят ко мне многие.

— Ты ему воск лила и сказала, что шлюп домой не воротится, — тихо и вежливо сказал я. — Слушай меня, Устинья. Шлюп государев, идёт по высочайшему повелению, и на нём сто тридцать душ. Ты им перед выходом сулишь гибель.

— Я, батюшка, что вижу, то и говорю.

— А теперь погляди, что из этого выйдет, — я подался к ней. — Парень пойдёт на бак и расскажет одному. Тот другому. Через неделю половина команды знает, что судно обречено. Матрос, который верит, что потонет, работает хуже, спит хуже и на рее держится хуже. Капитан узнает, откуда идёт, а капитан наш человек крутой. Дальше пойдут не ко мне, а к тебе. И придут не с пятаком.

Она молчала.

— Про попа я и не говорю. Гадание есть грех, и духовному начальству тут довольно одного доноса, а доносить у нас умеют все. Ты старуха умная, Устинья, я это вижу. Так вот тебе моя просьба. С «Камчатки» больше никому ничего не лей. Придут, гони. Скажи, что перед государевым делом не гадаешь, страшно. Тебе это дешевле обойдётся, чем всё прочее.

Устинья долго смотрела на меня через стол. Потом кивнула.

— Не стану, — сказала она просто. — Мне свара с флотом ни к чему.

Я поднялся и положил на стол монету за склянку. Она монету не тронула.

— Слышишь, лекарь…

Я остановился у двери.

Она рассматривала моё лицо, долго, как рассматривают человека, которого силятся припомнить.

— Ты не тот, что прежде был.

В избе было тихо. Коза за стеной дёргала привязь, в печи потрескивало.

— Тот же самый, — сказал я. — Только головой ударился.

— Оно и видно, — согласилась Устинья и снова взялась за свой сбор. — Ступай с Богом.

Я вышел на двор, и спина у меня под сюртуком была мокрая.

* * *

В аптеке я провозился до вечера, вытряс из провизора всё по списку, взял счета на каждую позицию и добрал сверх списка две склянки камфорного спирта за свои деньги. Обратно шёл гружёный, как коробейник.

На рейд меня доставили в темноте. У трапа стоял шум, палуба была освещена фонарями, и людей наверху толклось куда больше обычного для этого часа.

Прошка кинулся ко мне и вцепился в короб.

— Вашбродь! Смотр объявили!

— Какой смотр?

— Генеральный! — он тащил короб и захлёбывался. — Капитан велел. Всю команду свидетельствовать перед выходом, всех до последнего, кто здоров, а кто нет. Иван Иваныч с утра начинает, а вам при нём быть и писать.

Я остановился посреди палубы с фонарём в руке.

Всех до единого. Сто тридцать человек, раздетых до пояса, по одному, у меня перед глазами и в один день.

Того, кто прячет кашель, я увижу тоже.

Это хорошие новости.

* * *

Начали рано утром, на верхней палубе под тентом.

Порядок Иван Иванович завёл простой. Люди подходили артелями, по десятку, раздевались до пояса и становились в очередь вдоль борта. Лекарь смотрел каждого, задавал два-три вопроса и говорил мне, что писать. Я сидел за откидным столом с ведомостью, той самой, что переписывал накануне, и заполнял графы.

Смотрел он быстро и по своему порядку. Глаза и язык, потом дёсны и зубы, потом грудь с животом, а напоследок ноги, старые раны да грыжи. Для своей школы толково, и цингу он ловил по дёснам не хуже меня. Половину того, что видел я, он не видел вовсе, потому что не искал.

А я сидел с пером и смотрел на всё сразу.

Мне открылась вся команда, и открылась разом. Худоба у двоих из последнего набора. Скверные зубы едва ли не у трети команды. Застарелая грыжа у пожилого квартирмейстера, которую тот прятал и от лекаря, и от меня. Елизар Наумшин прошёл мимо стола, играя плечами, и на меня даже не глянул. Евдокимов, дойдя до лекаря, повёл правой рукой свободно и с явным удовольствием, и я записал против его фамилии «здоров», потому что так оно и было.

Дроздов Семён стоял в очереди бледный и тихий,