Начало пути - Игорь Алмазов

Провизионная встретила меня темнотой и запахом подмоченной муки.

Я поднял фонарь.

Бочки стояли в несколько рядов, притянутые к переборкам. Мешки с сухарями были сложены штабелем, и нижние ряды лежали прямо у самого борта. Я протянул руку и потрогал мешковину. Влажная. Борт в этом месте отпотевал, а до океана мы ещё не дошли.

Сухарь из нижнего мешка я вытащил и оглядел при фонаре. Пока целый. Через два месяца он позеленеет, и вслед за ним пойдёт весь ряд.

Дальше я осмотрел бочки. Одна из солонинных подтекала по нижнему обручу, рассол сочился на настил. Мясо в такой бочке протухнет первым, а с ним и та беда, которая на языке эпохи зовётся поносом, а на моём языке кладёт на койки половину палубы за неделю.

Ещё я поглядел, чего в этом трюме нет. Нет кошки. Зато под настилом кто-то деловито шуршал.

— Это чего ж вы тут шастаете?

Я обернулся с фонарём. В люке стоял баталёр — корабельный раздатчик припасов. Немолодой, с большими рыжими бакенбардами и связкой ключей на поясе. Смотрел он на меня хмуро.

— Арсений Любушин я, — представился он, заметив, что я не знаю, как к нему обратиться. А затем повторил: — Так чего вы тут?

— Вершинин, подлекарь. — Я опустил фонарь. — Гляжу, чем нас кормить станут два года.

— Гляньте, гляньте, — с явной обидой сказал баталёр. — Всё по описи принято, всё сходится. У меня, господин подлекарь, всякий сухарь считан. Ежели что не так, извольте к шкиперу.

Тут я допустил бы большую глупость, начав ему объяснять про плесень и про грызунов.

Любушин отвечал головой за счёт, за вес и за сохранность казённого добра. И всякий человек с фонарём, лезущий в его трюм, был для него угрозой. Ему я мог сколько угодно рассказывать о болезнях. У него был свой начальник, своя опись и свой спрос.

Значит, разговаривать с ним следовало на его языке.

— К шкиперу мне незачем, — сказал я. — У вас недостачи не будет, Арсений. Наоборот.

Он насторожился.

— Это как?

— А вот так, — я показал фонарём на штабель. — Нижние мешки у вас к борту прижаты. Пощупайте мешковину.

Баталер нехотя подошёл и пощупал. Потом ещё раз.

— Отпотевает, — признал он.

— Отпотевает. А в океане отпотевать станет вдвое. К Рио у вас нижние ряды позеленеют, и списывать их придётся вам. Отодвиньте штабель от борта на ладонь и подложите под нижний ряд рейки. Воздух пойдёт понизу, и мешки останутся сухими.

Любушин поглядел на штабель, потом на меня, и лицо у него сделалось задумчивым. Про болезни он бы меня слушать не стал. А про списание казённого добра из собственного жалованья он слушал очень внимательно.

— Рейки-то найдутся, — проговорил он. — А что с бочкой?

— Течёт по нижнему обручу. Ту, что течёт, надобно в расход первой, покуда мясо в ней доброе.

— Это без вас знаю, — проворчал баталёр, но проворчал уже совсем иначе.

Я поднялся наверх и понимал, что систему я тут не переломил и не переломлю. Провизией распоряжается шкипер, порядок заведён до меня, и подлекарь в этом деле никто. Зато штабель отодвинут, и этим делом я доволен.

Из таких деталей всё и складывается.

Вечером в лазарете я достал вторую тетрадь и записал день целиком. Федотова с его пенькой и назначениями. Сухари у борта и подтекающую бочку. Худобу двоих из последнего набора, грыжу квартирмейстера, которую тот прячет от всех. Словом, всё, чего на этом корабле, кроме меня, пока не видел никто.

Потом я отложил перо и посчитал.

Нынче у нас двадцать шестое июля. Выходим двадцать шестого августа, к годовщине Бородинского сражения, и капитан считает это доброй приметой. Стало быть, ровно месяц.

Что будет в этот месяц, я примерно представлял, наслушавшись за неделю чужих разговоров. Догрузка провизии и воды идёт денно и нощно и кончится в последние дни. Потом примут порох и артиллерийский припас, и на время пороховой погрузки все огни на шлюпе велят гасить. Команду станут добирать до штата партиями до самого конца, тридцати душ ещё нет. Будет пробный выход на рейд, чтобы проверить рангоут и обтянуть такелаж. А напоследок приёмка начальством, когда всё разом должно быть в порядке.

Месяц. Много это или мало?

Для здешнего лекаря месяц не значит ничего. Иван Иванович дозаказал корпии, пересчитал ланцеты, и на том его подготовка кончилась. Всё остальное эпоха предлагает встречать по мере поступления. Заболел человек — отворим кровь. Загнила рана — отнимем ногу.

А я этот месяц собирался прожить не как лекарь тысяча восемьсот семнадцатого года.

Я стал думать, как врач моего времени готовился бы к двум годам в замкнутом деревянном ящике на сто тридцать душ. Что он знает такого, чего не знает никто вокруг. И главное — что из этого знания можно превратить в вещь. В настоящую вещь, которую можно купить в Кронштадте на свои деньги, поднять на борт своими руками и пустить в дело так, чтобы никто не спросил лишнего.

Я сидел над раскрытой тетрадью, и месяц из бесполезного ожидания на глазах превращался в срок.

И тут я понял, что могу пронести с собой на борт.

Глава 7

Свеча оплыла наполовину, а я всё сидел над раскрытой тетрадью.

Начал я, по своей старой привычке, с рассуждений о том, что может убить людей и в каком порядке.

Первым пунктом шла цинготная болезнь. Она приходит не сразу, ей нужно недели три на солонине и сухарях, и на долгом переходе через океан она возьмёт своё непременно. Про причину цинги я знал то, чего здесь не знал никто. Только знание это ничего не стоило, пока в наличии не было зелени и кислых продуктов, а на корабле это распределяет вовсе не подлекарь.

Вторым пунктом шёл кровавый понос. Вода в бочках, которую я пробовал, солонина в подтекающей бочке, немытые руки над артельным котлом, крысы под настилом. Это придёт куда раньше цинги и положит людей десятками.

Третьим пунктом я записал гнилую горячку. Сто тридцать человек на одной палубе, теснота, сырость, спёртый воздух.

Четвёртым я записал всякую мелкую рану: ссадины от троса, порезы, занозы под ноготь. В моём времени такое мазали и забывали, а здесь любая из них может кончиться антоновым огнём и пилой. Собственно, с этого я на «Камчатке» и начал — с ноги Фёдорова.

Напротив каждой строки я писал причину. И вот что скверно. Знание причины не лечит. Знание становится делом только