Начало пути - Игорь Алмазов

Я тщательно принялся обдумывать тот век, в котором я оказался.

Искал я не то, что здесь изобретут через сто лет. Мне нужно было ровно обратное. То, что существует прямо сейчас, продаётся в лавке за деньги и лежит у всех на виду, а применить его к делу никто не догадался.

И почти сразу я вспомнил про белильную известь.

Придумал её англичанин Теннант ещё на рубеже веков, и придумал, насколько я помнил, вовсе не для медицины. Полотняные мануфактуры белят ею холст, и это самый обыкновенный промышленный товар, дешёвый и грубый. А через тридцать с лишним лет один венгерский врач в Вене догадается мыть руки в её растворе перед тем, как идти к роженицам, и смертность в его палатах упадёт в разы. Его за это затравят коллеги, и умрёт он в сумасшедшем доме. А потом прославится на весь мир. Земмельвейс! Всё это будет через тридцать лет, а известь продаётся уже сегодня.

Голова лихорадочно работала, я только и поспевал за потоком мыслей. Сердце принялось стучать быстрее от предвкушения.

Раствор для рук перед перевязкой. Раствор для инструментов. Обмыть настилы в лазарете, обмыть гальюны, обмыть трюм после больного. Одна дешёвая дрянь для отбелки холста закроет мне половину того списка, который я только что написал.

Потом я записал древесный уголь. Обжечь изнутри бочки под воду, и вода будет цвести куда позже. Толчёный уголь внутрь при поносе, он свяжет то, что не свяжет ничто другое. Про уголь в этой эпохе уже знали, об этом писал академик Ловиц, лет тридцать тому назад.

Дальше пошло простое, чего в океане уже не купишь. Полотно на корпию и повязки. Шёлк и вощёная нить. Мыло, много мыла. Уксус. И свой инструмент, собственный, а не из сундука Ивана Ивановича, потому что чужой сундук у меня отберут в тот день, когда захотят.

Список получился длинный.

Я подвинул свечу и полез в свой сундучок за деньгами.

Сто двадцать рублей ассигнациями лежали там, где я их нашёл в первый день. Деньги Евграфа Саввича. Долг прежнего Вершинина, выкупленный человеком Компании, и единственная моя наличность на этом свете.

Но тут я замер.

Пока эти бумажки лежат в сундучке, у меня остаётся выход. Дурной, унизительный, но выход. Прийти, положить деньги на стол и сказать, что ничего я ему не должен. Он не возьмёт, конечно, у него в конторке лежит подписка, которой деньгами не закроешь. Но, пока эти бумажки целы, я могу хотя бы попробовать.

Потрачу их, и последняя дверь захлопнется. Я стану должником окончательно и навсегда, и платить придётся тем, чего он от меня хочет.

Я сидел над этими деньгами и думал.

Сто тридцать человек. Два года. Океан, где до ближайшего берега месяц пути. Цинга, понос, горячка и всякая ссадина, которая тут кончается пилой. С одной стороны весов — это. С другой — моя личная свобода, которую я всё равно потерял в июне, ещё до того, как открыл глаза в этом теле.

Думать больше не о чем.

Я отсчитал деньги, сложил их и убрал за пазуху. И странное дело: мне сразу стало легче. Всякий раз, когда решение уже принято, дышится ровнее, это я знал по себе давно.

Оставалась мелочь. Меня с корабля никто просто так не отпустит, да и мешок с бочонками на борту придётся как-то объяснять.

Значит, нужен повод. Законный, скучный и такой, чтобы Ивану Ивановичу самому захотелось меня отправить.

И повод нашёлся быстро.

* * *

— Ревизию? — Завалишин поднял голову от тетради. — Это вы к чему клоните, Вершинин?

— К тому, что шлюп уходит на два года, а лазаретное имущество считано в последний раз неведомо когда, — я стоял перед ним и говорил самым скучным голосом, каким только умел. — Извольте велеть, я всё пересчитаю по описи до последней склянки. Недостачу докупим, покуда стоим у берега. В море аптеки нет.

Он смотрел на меня и выискивал подвох. Найти его лекарь мог, только искал он совсем в другом месте.

— Дело вы говорите, — нехотя признал лекарь. — Считайте. Прохор вам поможет.

Считали мы весь день.

Опись была старая, писанная ещё в июне, Прошка читал вслух, а я вынимал и раскладывал. Корпия, полотно, бинты. Ланцеты, пила, крючки, зонды. Банки для кровопускания, склянки, ступка. Мазь, спирт камфорный, спирт хлебный, уксус, кора хинная, ревень, опий.

К третьему часу я понял, что дело неладно.

Хлебного спирта по описи значилось семь штофов, а на полке у меня стояло пять. Опия было прописано на две унции, а на дне склянки болталось меньше половины. Ревень сошёлся. Кора сошлась. Полотно сошлось до аршина.

Не сходилось только то, что дорого стоит и легко уходит.

Я поднял глаза на Прошку и увидел, что он резко побледнел.

— Прохор.

— Вашбродь, я не брал, вот вам крест! — Он затряс головой так, что мотнулись волосы. — Я и в сундук-то без Иван Иваныча не лазаю. У него ключ, у меня ключ, а брать…

— Погоди. Я тебя не виню. Я спрашиваю, давно ли не сходится.

Прошка помолчал и сказал тише.

— Дык всегда, вашбродь. Сколько я тут, столько и не сходится.

Ага.

— Иван Иванович знает?

Служитель посмотрел на меня и промолчал. Такой ответ иной раз внятнее всякого другого.

Я пошёл к лекарю с бумагой в руке.

— Иван Иванович, разночтение по описи. Хлебного спирта два штофа, опия больше унции.

И вот тут я увидел то, ради чего, пожалуй, стоило считать целый день.

Он не удивился.

Всякий, у кого в хозяйстве обнаружилась недостача, сперва удивляется, потом сердится, а после начинает искать виноватого и трясти служителя. Так было при мне десятки раз. Иван Иванович не сделал ничего из этого. Он взглянул на бумагу, отвёл глаза и заговорил быстрее обычного.

— Усушка. Спирт летуч, склянки худые, за год утекает. Опий расходуется, я его не считаю по каплям, у меня больные. — Он придвинул к себе чистый лист. — Что вам надобно докупить, пишите, дам увольнение.

— Записать бы разночтение в тетрадь, для порядка.

— Не надобно ничего записывать! — Голос у него сорвался, и он это услышал сам. Помолчал, взял себя в руки и договорил ровно. — Докупите, и сойдётся. К чему бумагу марать.

Я поклонился и вышел, а на трапе сложил воедино всё, что только что узнал.

Он испугался. Именно испугался, причём не самой пропажи, а бумаги, в которую её собирались вписать. Значит, недостача эта старше меня и знает