Начало пути - Игорь Алмазов

— Ведомость перепишете, Вершинин, — сказал Иван Иванович и брякнул на стол кипу листов. — Набело, по чинам и по статьям. Почерк у вас, сказывают, есть.

Работа эта была писарская, и поручалась она мне нарочно. Допуск к лазаретной работе капитан дал, и лекарь этот допуск исполнял буквально, ставя меня к тому, что при лазарете полагалось делать.

Спорить я не стал и сел писать. А через полчаса благодарил его мысленно от всей души.

Потому что благодаря этим записям я мог узнать весь корабль. К тому же помогал мне в этом Прошка.

— Это штурман наш, штабс-капитан Григорий Никифоров, вашбродь, — тыкал он пальцем в лист. — Не путайте его с мичманами, ради Христа. Мичманы у нас господа молодые, вон мичман Литке, вон мичман Врангель, они при офицерах ходят, курс кладут. А штабс-капитан Никифоров — штурман опытный, из Корпуса, за всю навигацию в ответе. А помощником у него подпоручик Пётр Ильин значится.

Я писал и слушал, и одновременно окончательно разбирался в корабельной иерархии.

Наверху надо мной стоял капитан 2-го ранга Головнин, и к нему обращение «ваше высокоблагородие». Под ним господа офицеры, лейтенанты и мичманы, и к ним «ваше благородие». Особняком стояли штурман и шкипер, у них своя, особая служба, отличная от флотских офицеров. Ниже унтер-офицерский состав, и на самом его верху главный боцман, а под ним боцманматы и квартирмейстеры. Ещё ниже марсовые, лучшие из матросов, те, что работают на реях в любую погоду. Матросы первой и второй статьи, и разница между ними в выслуге и в умении. В самом низу служители, юнги и мальчики.

А я стоял сбоку от всей этой лестницы.

Подлекарь на военном шлюпе состоит при медицинской части, чин имеет нижний и классный, из мещан, и в строевой иерархии не значится вовсе. Матросы тянут мне «вашбродь» по привычке к белому воротнику, хотя права на такое обращение у меня нет никакого. Офицеры зовут по фамилии, и правильно делают. Место моё оказалось неудобным до крайности, потому что я не свой ни наверху, ни внизу.

— А это кто? — я ткнул в строку, где значился марсовый первой статьи.

— Елизар Наумшин, — Прошка сморщился. — Тот самый, что про вас брешет. Марсовый, лихой, спору нет, на грот-марсе первый. Только язык у него поперёд ума.

К каждой второй фамилии Прошка присобачивал историю, и половина этих историй была чистая сплетня. Кто пьёт, кто женат вторым браком, у кого брат в бегах. Я отделял сведения от вранья привычным движением, как отделяю жалобы больного от того, что он сам себе придумал.

Многие фамилии я помнил из книг, но лично в лица их ещё предстояло научиться различать. Хотя два года плавания очень тому поспособствуют.

На третьем листе я нашёл то, что искал. Дроздов Семён, матрос второй статьи, из рекрутов тысяча восемьсот шестнадцатого года, девятнадцати лет. Тот самый, кто сказывал мне про гадания у бабки.

А заодно я понял кое-что неприятное. По этой ведомости мне кашлявшего не вычислить никогда. Сто тридцать строк, и все здоровы. Ни у кого ничего не записано, потому что никто ничего лекарю не говорит, и Евдокимов вчера объяснил мне, отчего.

Насколько я понял, такая ситуация типична для флота. Люди прятали болезни, боясь списания, и от этого настоящая картина здоровья команды всегда искажена.

Будем с этим разбираться по ходу.

К полудню ведомость была готова. Иван Иванович просмотрел её, не нашёл, к чему придраться, и от этого раздражился заметнее прежнего.

— Ступайте на берег, — сказал он, доставая другой лист. — Аптечный припас надобно добрать перед выходом. Корпия, камфора, кора хинная, посуда стеклянная, что в списке. Деньги у баталера возьмёте, счета принесёте все до единого. И не вздумайте где застрять.

Список был длинный и составлен человеком, знающим своё дело.

Я взял его, поклонился и пошёл собираться. У меня накопились дела на суше, и аптека в этом списке была далеко не главным делом.

* * *

Слобода за гаванью лежала в стороне от порта, у ручья, и домов там стояло десятка три. Дорогу мне указали с первого раза, и указали так охотно, что я понял, к бабке Устинье ходит вся слобода и половина гарнизона.

Изба стояла последней, на отшибе. Ни черепов, ни трав по стенам, ни прочей ярмарочной страсти. Обыкновенный двор, поленница, коза на привязи. Я постучал и вошёл.

Устинья оказалась женщиной лет шестидесяти, сухой, чистой, в тёмном платке. Она сидела у стола и перебирала сушёный сбор, и на меня подняла глаза не сразу.

Я быстро её осмотрел. Держится прямо, руки не дрожат, глаза ясные. Здоровее половины офицеров с нашего шлюпа.

— Проходи, батюшка. Садись.

Я сел на лавку и молчал, давая ей заговорить первой. Она поглядела на мои сапоги, на руки, на сюртук и на то, как я сел, и лицо у неё сделалось внимательным.

— С корабля, — сказала она. — Не матрос. Из лекарских, руки чистые и ногти стрижены. Молодой, а сидишь как старик, спину бережёшь. Не бедный, да и не богатый, сукно доброе, а обшлага потёрты.

Я внимательно слушал. Она читала меня ровно тем же способом, каким я читаю больного, входящего в кабинет. Одежда и руки, походка, посадка на лавке. Каждый вывод её был верным, и каждый вывод она добыла наблюдением. Тридцать лет я учился этому ремеслу, чтобы ставить диагноз. Она выучилась тому же, чтобы продавать людям их судьбу по пятаку.

— Ты сам ко мне хаживал, — сказала она вдруг и прищурилась. — Вершинин, подлекарь. Так ведь?

— Так.

— Ну садись, коли пришёл, — она отставила сбор. — Что на сей раз?

Я решил, что скажу всё прямо. Так у меня было больше шансов услышать её собственные слова, а не то, что она сочтёт нужным мне подложить.

— Хочу знать, о чём мы с тобой в прошлые разы говорили. Голова у меня после падения повреждена, Устинья. Многое из памяти вышло.

Она посмотрела мне в глаза.

— Дважды ты был. Первый раз пришёл за средством от трясения рук. Тебе тогда не помогло.

— А второй раз?

— А второй раз ты приходил в конце июня, — Устинья сложила руки на столе. — И просил у меня зелья для храбрости.

— Для храбрости?

— Для неё, — она усмехнулась одними губами. — Плакался, что при крови сомлеваешь. Что ножа не сносишь, и лекари над тобой смеются.

Вот оно.

Я сидел на лавке в чужой избе и наконец увидел своего предшественника целиком. Не бежать он собирался, а стоять. Он знал за собой эту слабость, стыдился её до