Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

Принимали меня не в кабинете или в тронном зале, а на морозе, не найдя свободной минуты, будто докучливого соседа, а не государя, что говорило о реальном отношении ко мне и моему титулу яснее любых слов. Насчёт второй причины догадаться было не сложно, благодаря торговым сводкам: компания Меншикова брала пермский дизель тоннами, и этот сбыт умер моими стараниями.

Третья возможная причина опиралась на банальную логику: кто хочет продать, тот торгуется, а кто не торгуется вовсе, тот ждёт, что покупатель дозреет и будет согласен на любые условия. Если я прав, к новому году со мной свяжутся повторно. По сути, князь выдерживает меня, как коньяк в бочке.

Пермь из списка поставщиков пришлось вычеркнуть: такие не продают, пока не решат, что победили, а доставлять ему это удовольствие я не собирался. Секач, снятый у него на глазах, стал чётким предупреждением. Дошло ли — не знаю. Пермь сохраняет независимость за счёт солидного расстояния от европейской части Содружества и веры в то, что до неё никому не дотянуться. Подобная логика заслуживала проверки, только не в этот год: сейчас мне нужна была солярка, а не новый фронт.

Новая Письмянка — иной разговор. Пермь мне ничего не обещала, потому и отказ её был законным. Здесь же завод оставался моим законным поставщиком, по бумагам обязанным лить мне топливо круглый год. Дожимать его я ехал всерьёз, и злость, копившаяся от самой пермской просеки, была в этой поездке лучшим попутчиком.

Мёртвый завод оказался виден издалека. Ни дымов над трубами, ни факела над горелкой: воздух над Новой Письмянкой стоял чистый, как над деревней, и для завода такая чистота вызывала ассоциацию с покойниками. Перегонные колонны серебрились инеем во всю высоту. На работающем железе иней не держится…

Торговый старшина Карим Фаритович Усманов встретил меня на крыльце конторы без свиты и без заготовленной речи: невысокий, плотный, с круглым гладким лицом и мягкими руками конторского человека; на пальце — массивный перстень-печатка, тулуп наброшен поверх домашней одежды. По тулупу было видно, что человек живёт при заводе безвылазно. Слова он отпускал по одному, тихо и медленно, как копейки из сдачи. В конторе жарко топили, на столе соседствовали счёты и гроссбухи; писаря он отослал сам, прежде чем я успел попросить.

— По мою голову приехали, Ваше Высочество?.. — поинтересовался он вместо приветствия. В голосе не было ни страха, ни вызова, одна лишь усталость.

— Приехал спросить, где топливо по моему контракту.

— Стало быть, за ней родимой, — Усманов невесело усмехнулся, блеснув золотым зубом, тяжело сел и подвинул мне через стол верхний гроссбух. — Топлива нет и не будет, пока стоят нефтеперерабатывающие установки. Скажу сразу и без обиняков: отгрузки сорвал не я. Операционные расходы на переработку мои, тут не поспоришь. Вот только сами установки мне не принадлежат: их, как и качалки, к слову, покупали у Баку в складчину, и это общее имущество. А потому капитальные расходы тоже общие. Чинить их в одиночку я не вправе, и денег таких у меня нет. Моя треть на ремонт собрана и лежит в банке, могу выложить хоть сегодня. Двух других третей нет.

— Это правда?

— Чистая, — отозвался и сам удивился своей прыти собеседник.

Интересно девки пляшут…

Напротив меня сидел заложник собственного завода, который рад бы исполнить контракт хоть завтра, и давить на него было всё равно что допрашивать погорельца о причинах пожара.

— Когда съедутся остальные совладельцы?

— Как и сговорено, сегодня к обеду, — старшина глянул на меня исподлобья. — Тенишев-младший приедет, Альметьевск рядом. Именно младший, Ваше Высочество, и лучше вам знать заранее: Адель Рустамович слёг ещё летом, лекари не обещают, что доживёт до весны. Урусов приедет, но терпения от него не ждите: у него Степь. Рейды со стороны Восточного каганата и Казахской Степной Орды порой докатываются и досюда, не размениваясь на Оренбург или Самару. Знают, что мы здесь неплохо устроились…

— Мне хватит и часа.

Опаздывать Тенишев себе не позволил: ровно к назначенному часу Марат Аделевич вошёл в контору с кислым лицом. Живьём я Тенишевых не видел, только на снимках в коршуновских справках, но сына узнал бы и без представления: отцовская прямая спина, смуглое лицо, тёмные миндалевидные глаза под тяжёлыми веками, коротко стриженная чёрная борода, пока без проседи. Даже печатка на пальце была отцовская, знакомая по тем же снимкам. Различие нашлось одно: Адель Рустамович на всех карточках выглядел неторопливым человеком, за которым всегда сохраняется последнее слово, а наследник и стоять умудрялся нетерпеливо, притоптывая. Молодой, лет двадцати пяти, в дорогой шубе; поклонился он ровно настолько, насколько требовал мой титул, и ни на волос ниже.

— Отец плох, — сообщил он раньше, чем я спросил. — Альметьевском в настоящий момент правлю я и говорить буду за наш род.

Тимур Касымович Урусов приехал следом за ним, на армейском вездеходе с заиндевелыми бортами: кряжистый, широкий в кости, лет пятидесяти, в полевой форме без фальшивых орденов и наградных лент; лицо обветрено до красноты, седеющие усы свисают ниже подбородка по степному обычаю, на скуле белеет старый рубец от клинка. Руку он жал коротко; на левой кисти у маркграфа не хватало двух пальцев. Сел он лицом к двери и положил на стол часы циферблатом к себе.

— Говорите, господа, — предупредил маркграф голосом, сорванным на степных ветрах. — К ночи мне надо быть обратно на заставах.

Свара началась с третьей фразы и пошла по кругу, протоптанному задолго до моего приезда.

— Позиция рода простая, — Тенишев говорил в стол, не глядя на Усманова. — Нефть наша. Скважины наши, земля наша, риск наш. Много лет Альметьевск отдавал сырьё по ценам, которые рисовались вот за этим самым столом, и я эти прейскуранты поднял и перечитал. Пусть установки чинит тот, кто на нашей нефти наживался перегонкой.

— Наживался! — Усманов хлопнул ладонью по гроссбуху. — Вот они, мои барыши, каждый год прошит и пронумерован, читайте на здоровье. Товариществу тридцать два года, доли прописаны: треть, треть и треть. И качалки, которые поднимают вашу нефть, Марат Аделевич, куплены на те же три доли — прикажете снять их со скважин и поделить? Капитальный ремонт всегда был общим. Мой расчёт готов, с печатью. Дело за двумя подписями.

— За одной, — поправил Урусов. — Моей не будет. Складчину я не оспариваю: за установки мой род платил наравне со