Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

— Офицеры, — сказал я, вспомнив недавний доклад. — Ландграф Ковалёв докладывал не так давно, что бойцам не хватает дела. Сотни грамотных людей, приученных к дисциплине и карте. Офицер умеет снять местность, измерить дистанцию до врага и составить рапорт, который не стыдно подшить; межевание из того же теста. И главное — над ним висят данная присяга и трибунал, а не честное слово. К каждой комиссии добавьте и пятёрку дружинных бойцов: охрана, посыльные, чёрная работа по лагерю.

— Помещики взвоют: военные меряют их землю, — Артём побарабанил пальцами по папке. — Завтра в газетах напишут, что мы запугивает дворян.

— Пусть воют. Вой их я переживу.

Пятёрки я вписал не столько ради охраны, сколько ради самих этих людей. Ковалёв тогда назвал и цену безделья: тысячи обученных вооружённых мужчин без задачи опасны сами по себе, а настоящего дела для дружин мы пока не нашли. Пусть стерегут землемеров и таскают вешки. Занятый боец обходится казне дешевле скучающего.

— Тогда второе, — Артём вернул очки на нос и подвинул мне лист с расчётом. — Сейчас мы учти штучно: берём одного кристально честного из десятка и возимся с ним, как с княжеским наследником. Предлагаю ставить обучение на поток и брать всех годных, тех самых троих из десятка, не дожидаясь, пока каждый докажет святость. Народ для этого есть: выпускники уездных училищ, канцелярские писари, толковые конторщики. Шесть недель обучения — устав, обмер, счётное дело. Готовить будем не конкретно межевиков, а сотрудников моего Приказа: комиссии станут полевой проверкой, и кто пройдёт деревни чисто, тот дорастёт до ревизора. Реформа кончится, а люди останутся. От жулья же спасёмся не первоначальным строгим отбором, а порядком: работа парами, состав пар тасуем без предупреждения, поверх — выборочная перепроверка, как в пилоте.

— Честных на девять земель всё равно никто не наберёт, — согласился я. — Кто продастся, того выловит перепроверка, остальным займётся Григорий Мартынович. Считай обе линии принятыми, списки жду как можно скорее.

Артём сделал пометку и покосился на окно. Лёгкая часть доклада кончилась.

— Теперь ваша очередь, Григорий Мартынович.

Крылов поднялся, раскрыл свою папку и поверх артёмовских листов положил карту, утыканную флажками.

— Сводка по деревням, Прохор Игнатьевич.

Доклады с мест ложились один к одному и складывались в систему. В суды помещики больше не шли и жалоб не писали: после чагинских исков охотников тягаться с казной в открытую не осталось. Действовали тише и грязнее. В одной деревне старосте намекнули, что зима длинная, дрова кончатся, а лес-то барский. В другой мужикам, подавшим на аренду, наутро потравили посев. В третьей не грозил никто: просто пополз слух, что кто первым подпишет, того первым и припомнят, когда чиновник уедет, а барин останется.

— Флажков на карте четыре десятка, — Крылов повёл пальцем по Ярославлю, Костроме, Владимиру. — Комиссии приезжают по графику, а подписей нет. Мужики молчат и в глаза не смотрят.

— Что раскопали ваши люди?

— Механику, — Григорий Мартынович перевернул лист. — Через старост передают «послания»: кто подпишет, того с семьёй выселят. Кое-где подключили приходских батюшек, и с амвона звучит, что грех против барина есть грех против Бога. А где решили не мелочиться, там первому подписавшему пустили красного петуха. Ограничились предупреждением, и в ту ночь сгорел сарай, а не изба с женой и детьми. Поджигателя мы взяли, он уже даёт показания на пославшего.

Я смотрел на флажки и видел за ними то, чего не было в сводке. Одиночными арестами эту проблему не решить: помещика можно посадить, но помещиков — сотни. Пятёрки солдат при комиссиях прикроют землемеров, только помещик не дурак воевать с охраной: он бьёт по мужику, который после отъезда комиссии остаётся с барином один на один. Страх, который дворяне вколачивали в этих людей веками, работал уже сам, без приказа и без поджогов, он был встроен глубже любого указа. Бумага говорила мужику «теперь будешь жить лучше». Вся прожитая жизнь отвечала: не верь и не высовывайся. Против опыта длинною в целую жизнь моя бумага пока не тянула. И ведь это мы ещё до освобождения крепостных не дошли…

Об эту трещину я уже спотыкался мыслью в Детройте, когда узнал, что в моё отсутствие началось брожение умов и недоумки типа Шубина повылезали из нор. Всё, что я выстроил, держится на моём личном авторитете, а не на привычке людей к закону. Такая привычка растёт годами, как лес, и подгонять её криком и ударами бесполезно. Быстрый рычаг у меня был ровно один: сделать так, чтобы крестьянина, подписавшего аренду, было кому защитить не через месяц, когда до уезда доедет следователь, а на следующее же утро.

— Итак, Григорий Мартынович, — я подошёл к карте с флажками. — Первое: поджигателей и авторов подобных «посланий» — под суд. Дела проконтролируйте лично. Каждый арест и каждый приговор снимают люди Суворина, чтобы деревня видела не слух о далёкой каре боярина, а саму кару со всеми подробностями, с лицом и фамилией. Второе, Артём Николаевич: выездные судьи едут впереди комиссий. Сначала человек в мантии объясняет мужикам их права и отвечает на вопросы, потом землемер берётся за мерную ленту. Третье: Градскому — заказ на пьесу ровно про это, — больше для себя, чем для них проговаривал я. — На сцене барин стращает мужика, мужик всё-таки подписывает договор аренды, а приехавший судья ставит барина на место по закону. Финал простой: подписавший остаётся с наделом, стращавший — с носом. Театральные труппы его и так колесят по деревням, пусть везут туда эту историю. Четвёртое: в деревни, где аренду подписали, ставим первые магофоны и даём номера дежурного в ближайшем Сыскном приказе. Пусть каждый барин знает: жалоба долетает до следствия раньше, чем остынет зола. Григорий Мартынович, проработайте на местах, чтобы к таким звонкам отнеслись максимально серьёзно.

— Сделаю, — сухо отозвался Крылов.

— Магофоны дороги, Ваше Высочество, — банкир в Артёме пересилил аудитора. — Казначейство спросит.

— Я передам Белозёрову, что магофон дешевле провальной реформы.

Он записал и это, спорить не стал. Быстрой отдачи я не ждал: пьесам и судьям предстояло месяцами, если не годами, догонять то, что делалось розгами столетиями. Направление было верным, остальное решалось упорством.

— Сводку по деревням — раз в неделю, на мой стол, — подвёл я черту. — Посмотрим, чей урок деревня