Император Пограничья 29 - Евгений И. Астахов

— Веди, — я кивнул на клеть.

Дальнее крыло начиналось за постами Веремеева: двое часовых у бронированной двери, рунная печать поверх замка, вход по журналу. Расписывался я в нём наравне со всеми. Правило это ввёл я сам и теперь исправно страдал от собственной предусмотрительности: единственный человек, которому никогда не сбежать от моих порядков, это я. Секретность майор держал исправно: чужеземных гостей Бастиона водили только в отведённое им крыло, а сюда не заглядывал никто без специального допуска.

За дверью открылся зал размером с плац. Ровный белый свет светокамней не оставлял теней, и в этой стерильной белизне посреди зала стояло железо: восемь танков «Каркажу» под брезентом, четыре РСЗО «Анимики» с зачехлёнными пакетами направляющих, вдоль дальней стены штабель контейнеров с дюжиной экзоскелетов «Вендиго». Сотни тонн смерти спали под тряпками, как боевые кони под попонами, и с тем же царственным равнодушием к мнению конюха. Стеллажи вокруг ломились от боеприпасов и запчастей из ремкомплектов, разложенных по полкам и подписанных бумажными ярлыками; на длинных столах лежали детройтские каталоги, обмерные кальки, картотека узлов. Пять с половиной месяцев инженеры грызли эту махину со всех сторон. Сами машины оставались нетронутыми.

Скальд назвал бы это сорочьим гнездом: натаскал блестящего и любуется. Ворон ошибся бы. Большая война с Бездушными придёт, и Хлад под Детройтом показал, какого она будет калибра. Дойдёт однажды до драки с Габсбургом или Меровингом — машины сгодятся и против людей. Детройт нужного количества не продаст даже не из скупости, а из банальной арифметики: один Бастион, производивший такой эксклюзив только для собственных нужд, девять земель вооружить не способен, и наш с ними контракт останется каплей в море.

Оставался неудобный вопрос того, что мы пытаемся повторить их уникальные разработки. Я придерживался мнения, что на подготовку к войне разрешения не спрашивают ни у союзников, ни у кого бы то ни было ещё. Тем более что торговать копиями их техники я не собирался, как и отбивать у Детройта покупателей. Мне нужно было просто защитить своих людей и извести тварей, а не заработать.

Курт Нойманн ждал у крайнего верстака, за его спиной переминались двое инженеров помоложе. Пруссак был выбрит, вежлив и сдержан: за год работы я не услышал от него ни одного лишнего слова.

— Докладывай, Курт.

— По каталогам и ремкомплектам мы прошли всё, что можно пройти, не вскрывая машин, — собеседник выложил на верстак толстую тетрадь, распухшую от закладок. — Ходовая часть, лафеты, механика направляющих, броневые сочленения. Здесь картина полная. Дальше начинается то, ради чего мы просили вас приехать. В сервоузлах «Вендиго» и в боеукладках «Каркажу» стоят заряды самоуничтожения. Детройт бережёт свои секреты даже в подарках.

В моё время дарёному коню в зубы тоже не смотрели — ровно до тех пор, пока один ярл не прислал соседу драккар с двумя дюжинами воинов под палубой. С тех пор я смотрю. И в зубы, и под палубу.

— Лезть вслепую я запретил, — продолжал инженер. — Одно неловкое движение, и вместо образца получим лом и жертвы.

— Правильно запретил.

— Просьбы две, Ваше Высочество, — Нойманн сложил руки за спиной. — Первая: снимите заряды. Вторая… — он помедлил, единственный раз за весь доклад. — Скопируйте. Как вы это делаете, никто из нас не понимает, но мы знаем, на что вы способны. Мы слышали невероятные истории, как вы создавали клинки и винтовки из чистой руды. Если вам под силу повторить сервомотор, нам не понадобится завод.

Инженеры за его плечом глядели на меня с верой, какой не добьёшься от прихожан иного храма. Люди, месяцами наблюдающие чудеса со стороны, начинают считать их бесплатными. Разубеждать словами я не стал: для этого в зале хватало металла.

Стянув перчатку, я положил ладонь на броню ближайшего Каркажу. Холод стали толкнулся в пальцы, и металл раскрылся для меня. Восприятие пошло вглубь слоями: катаная плита с рунными дорожками, сварные швы корпуса, броневые перегородки, торсионы подвески, коленвал в застывшем масле, топливные магистрали, жгуты проводки, снарядные ложементы. Сорок пять тонн развернулись в голове разом, до последней шайбы, до заусенца на резьбе. Анатомический театр, где вскрытие обходится без ножа.

Заряды нашлись сразу: шесть плотных цилиндров в боеукладке, каждый со взведённым ударником. Мимолётное усилие, и трансмутация прошла гладко, заставив ударники срастись с корпусами. Тем же порядком я прошёл остальные танки, РСЗО и контейнеры Вендиго, где вдоль каждой спинной шины пряталось по два заряда. Вся работа заняла меньше времени, чем рассказ о ней; так я когда-то глушил мины на подступах к крепости Волкодава, не сбавляя шага отряда.

— Забирайте, — я снял ладонь с брони. — Сюрпризов больше нет. Разбирайте что хотите.

Кто-то из молодых инженеров выдохнул на весь зал.

— Теперь твоя вторая просьба, Курт. Давай образец.

Из вскрытого контейнера мне подали сервомотор Вендиго, плечевой узел, цилиндр в два кулака размером. Минуту назад я видел его насквозь: обмотки, планетарный ряд шестерён, вал, подшипники. Лучшей карты у меня не будет. Рядом я положил болванку Сумеречной стали.

Металл потёк под моей Оружейной трансмутацией, как воск. Копия вышла из болванки быстрее, чем остыл бы чай: тот же вес, те же шестерни, та же резьба под крепёж. Нойманн принял её обеими руками, вставил в испытательную оправку, подключил кристалл.

Вал не провернулся.

Ни на волос. Снаружи копия была совершенной, внутри — мёртвой скульптурой: шестерни тёрлись там, где им положено катиться, посадки стояли не те и не там, а изоляции в обмотках не было вовсе. Я держал в руках кусок железа, старательно притворяющийся оружием.

Урок был старым и знакомым. В первый год в этом мире я так же скопировал револьвер по чужому образцу и получил бесполезную игрушку: барабан заедал, нарезы врали. Заработала копия лишь после того, как я разобрал и собрал оригинал столько раз, что пальцы запомнили каждую пружину, а металл стал продолжением мысли.

Копию я поставил рядом с образцом. Закон Оружейной трансмутации остался при мне: пределы собственной силы — не та тема, которой учат даже своих, и чем меньше людей знает, где они лежат, тем дольше их считают бесконечными. А сам принцип прост: нельзя создать то, чего не понимаешь. Я видел в этом узле каждую шестерню, но не знал, зачем она там и почему именно такая. Карта не заменяет понимания. Талант — не печатный станок, а рука