Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

Ртуть сладкая. Каломель. Самый ходовой товар, герр Салтыков. Её берут от золотухи, от лишаёв, от французской болезни. Детям дают от глистов. Всякая аптека держит, и моя держала, покуда вы мне не запретили.

— Я помню, что запретил. А теперь слушайте, отчего эта дрянь у них вышла вдвойне дрянью.

И я растолковал им обоим, на пальцах, то, что в моём веке знает каждый врач. Ртуть сладкая сама по себе лекарство скверное. И в медной посуде она к тому же не живёт. Медь тянет из неё чистую ртуть на себя, а взамен отдаёт в снадобье свои соли, зелёные. Оттого и осадок серый с зеленью, оттого и жжение на пальцах.

Они гнали отраву, и отрава у них выходила двойная, ртутная и медная разом.

Мироныч слушал, и лицо его менялось у меня на глазах. Он понял раньше Лемке, и понял через своё ремесло.

— Барин… — Он подошёл к кубу и провёл ладонью над стенкой, не касаясь. — Ртуть ведь медь любит. Она в неё уходит, как вода в песок. И полуду ест. Ежели тут ртуть гоняли зиму, так она нынче не на дне сидит. Она в самой меди сидит. Скреби, хоть до дыр скреби, её оттуда не выскребешь.

— Верно, Мироныч, — согласился я. — Это зовётся амальгамой. Ртуть с медью сплавляется в одно, и никакой скребок этот сплав не берёт.

— Стало быть… — Лемке поднял голову, и я увидел, как до него дошло всё разом. — Стало быть, варить в нём хину…

— Варить в нём хину значит поить наших больных ртутью. По капле, с каждой склянкой. — Я выпрямился, и бок дёрнуло. — Семьсот пятьдесят рублей стоят у нас во дворе и годятся разве на лом.

Во дворе стало тихо, только фонарь шипел. Мироныч смотрел на куб, и я видел, как у него ходят желваки.

— Не на лом, — сказал он наконец. — Погодите, барин, не спешите медь хоронить. Есть способ. Огнём её выгнать можно.

— Говори.

— Ртуть жара не терпит. На жару она паром выходит вон. Золотильщики так купола золотят, слыхали, поди. Наводят на медь золото со ртутью, а после жгут на угольях, и ртуть вся паром уходит, одно золото остаётся. — Он постучал согнутым пальцем по воздуху над стенкой. — Вот и тут так же. Раскалить его в горне, весь, докрасна. Ртуть выйдет. Опосля стесать верхний слой да прошабрить, для верности. И перелудить наново. Работа долгая, дорогая, и швы ихние лапотные на жару поплыть могут. А только медь спасём.

Я выслушал его до конца. Способ был верный. Способ был тот самый, каким в этом веке золотили купола по всей империи. И у этого способа была цена, которой здесь не знал никто, кроме меня.

— Спасём, — согласился я. — Только делать это будем не так, как ты привык. Слушай меня, Мироныч, и слушай так, как ты в жизни никого не слушал. Ты золотильщиков знаешь?

— Знаю, как не знать. Ремесло соседское.

— Стариков среди них много?

Ответить на этот вопрос он не смог. Понял, что таковых нет. И неспроста.

Я ждал. Пусть сам вспомнит, мои слова подождут.

— Тимоху с Охты знаю, — проговорил он медленно. — Сорока годов ему нет, а руки трясутся, ложку мимо рта носит. Зубы все повыпадали. Мы смеялись промеж собой, что запил Тимоха… А он и не пил вовсе.

— Он и не пил. Его ртутный пар съел. Тот самый, что ты собрался выгонять из сорока вёдер меди. — Я подошёл к нему вплотную. — Пар этот глазу не виден и носу почти не слышен. Человек его дышит и ничего не чует. А потом у него трясутся руки, крошатся зубы, и под конец мутится ум. Золотильщики от этого мрут, Мироныч. Сотнями мрут, по всем городам, где золотят купола. И никто им не сказал отчего. А я тебе говорю.

Мироныч молчал, и я видел, что он мне верит. Убедил его Тимоха со своей ложкой мимо рта, и лучшего довода у меня всё равно не нашлось бы.

— Оттого порядок будет такой, — заговорил я. — Жечь не здесь. На Охте, на пустыре, где ветер и где на сто шагов ни жилья, ни людей. Стоять только с наветренной стороны, чтобы пар сносило прочь. Лицо завязать мокрым платком, и мочить его сызнова каждые полчаса. Работать заходами, по четверти часа, с передышкой на воздухе поодаль. Никого ближе десяти шагов, ни подручных, ни зевак. И упаси тебя бог ставить это на Светлой неделе при народе, полгорода нынче по гостям ходит. После работы руки с золой, платье в котёл, кипятить. Всё запомнил?

— Запомнил… — Мироныч поскрёб в бороде. — Строго вы, барин. Деды жгли и не вязались платками.

— Деды твои до пятидесяти не доживали. Спроси у Тимохи, строго или нет.

Он больше не спорил.

Лемке всё это время сидел на колоде и считал. Я знал этот его взгляд. Так глядит человек, у которого в голове щёлкают костяшки.

— Герр Салтыков, — заговорил он. — Я обязан вам сказать одну коммерческую вещь, и вы на меня не сердитесь. Медь эту можно продать на лом хоть завтра. Любой медник возьмёт и цену даст хорошую, медь нынче в цене, война. И никто, ни один человек, не спросит, что в ней сидело.

— И она уйдёт в котлы, в самовары, в посуду, из которой будут есть. — Я покачал головой. — Нет, Адам Васильевич. Эта медь не уйдёт со двора ни фунтом, покуда не выжжена и не проверена. Хоть бы мы на ней разорились.

— Я знал, что вы так ответите. — Лемке слабо улыбнулся. — Я обязан был спросить, и я спросил. Теперь второе, и оно хуже первого. Вы понимаете, сколько этой сладкой ртути они успели продать?

Вот он, вопрос, который я гнал от себя весь вечер.

— Считайте вслух. Вы аптекарь, вам виднее.

— Считаю. — Лемке потёр переносицу. — Фунт каломели это тысяча приёмов, ежели класть по-докторски, щедро. Такой куб, при печи и при сырье, даёт за неделю не один фунт. Печь у них встала к марту, гнали они месяц с малым. Ежели сработали хоть десять фунтов, а я полагаю, что сработали больше… — Он замолчал и стал протирать очки полой шубы, долго, тщательно.

Я досчитал