Второй шанс для Лекаря. Том 5 - Алексей Аржанов

за него. Десять фунтов это десять тысяч приёмов. Десять тысяч раз кто-то в этом городе поднёс ко рту ложку с двойной отравой, и часть этих ложек досталась детям, от глистов.

Горло у меня сжалось, и я не сразу смог говорить.

— Под чьими ярлыками это шло?

— Под всякими, откуда мне знать наверняка… — Лемке надел очки. — Только сладкой ртутью в дешёвом ряду у нас торгует Функ. Все это знают. И Красовский на Гороховой лечит ею бедных, кто победнее, тем она первое средство, копеечное. Я вам этого на суде не повторю, у меня бумаг нет. А вам говорю.

— Бумаг нет, — согласился я. — Значит, сделаем бумагу.

Дальше мы взялись за работу. Я соскрёб осадок ложкой в три аптечные склянки, у всех на глазах, не касаясь его ничем, кроме железа. Залил горлышки воском. На каждой Лемке надписал своей рукой число, место и из какого куба взято. Потом сел и под мою диктовку составил бумагу.

Такого-то числа, апреля восьмого дня, во дворе аптеки, в кубе медном перегонном, купленном с казённых торгов, найден осадок, и проба, при нижеподписавшихся учинённая, показала в осадке ртуть. Лемке подписался первым, аккуратно, по-немецки ровно. Мироныч сходил в мастерскую, принёс своё мастеровое клеймо и вдавил его в тёплый воск подле подписи.

Одну склянку я оставил Лемке, в его шкап, под замок. Вторую взял себе. Третью решил свезти барону, в его кабинет, к пистолетному ящику. Порознь, из трёх мест, их уже не выкрасть разом.

В управу я с этим не побегу, это я понимал ясно. Осадок в кубе ещё ничего не доказывает суду, куб краденый, гнать в нём мог кто угодно. Слова тут не помогут. Нужны числа. Счёт склянкам по аптечным книгам, счёт больным, и складывать его придётся тихо и долго. Мне уже показали этой зимой, как бьют по числам. Теперь мой черёд учиться бить так же.

— Горн на Охте истоплю послезавтра, — сказал Мироныч и загасил фонарь. — Платков мокрых припасу. И Тимоху позову поглядеть издаля. Пущай хоть узнает, отчего у него ложка пляшет!

* * *

Следующее утро вышло звонкое. Шла Светлая неделя, звенели колокола и город гудел от заутрени до сумерек. Я шёл за Литейный пешком, подставив лицо солнцу, и думал, что по такому звону хорошо сверять пульс.

Немец-инструментальщик встретил меня у верстака, и на зелёном сукне лежал ряд, от которого у меня заныли ладони. Корнцанг, зажим, два пинцета, зонд пуговчатый, тупые крючки и ложка острая, всё стальное, с гранёными черенками.

Семь нумеров. С теми тремя, что мастер отдал мне зимой, выходило десять из одиннадцати.

Я брал их по одной и пробовал на нитке и на сукне. Сталь держала. Мастер стоял рядом и сиял.

— А иглодержатель?

Сияние погасло.

— Не выходит замок, сударь. — Он развёл руками. — Пружину ставлю, язычок садится. Язычок подгоню, пружина не держит. Два месяца бьюсь. Может, упростим? Сделаю вам замок простой, крючком…

— Крючком не пойдёт. Крючок расстёгивается о край раны.

Я взял его заготовку и повертел. Замок, который я чертил ему по памяти, я в прошлой жизни держал в руках тысячи раз и ни разу не поглядел, как он устроен внутри. Вот и расплата. Я помнил его пальцами, а устройства его не знал.

За спиной у меня стукнула дверь.

— Так-так, — произнёс знакомый голос. — Стало быть, вот куда английская сталь уходила.

Порфирий Данилыч Шамшев стоял в дверях, в армяке поверх кафтана, с шапкой в руке, и уставился на моё разложенное богатство. Борода его топорщилась.

Слух по Литейной ходит быстрее человека. Я это знал и ждал этого гостя со дня на день, а он взял и пришёл в самый неудобный час.

— Уходила, — согласился я. — Здравствуйте, Порфирий Данилыч.

— Здравствуйте, коли не шутите. — Он прошёл к верстаку, не спросясь, и навис над сукном. — Возил мне сталь, кланялся, а про мастерскую ни полслова. Хорош соперник. Я к нему со всей душой, зажим ему показывал, нутро открывал…

— Соперникам вперёд не сказывают, Порфирий Данилыч. Ваше присловье.

Он хмыкнул так, что мастер у горна обернулся. Присловье было его собственное, и крыть ему было нечем, и он это знал, и оттого сердился ещё больше.

— Моё, — буркнул он. — Ишь, запомнил… Ну-ка.

Первым он взял зажим. Подержал, свёл бранши, повертел винт и положил обратно, и по лицу его я всё понял раньше слов.

— Винтом держите, — проговорил он с наслаждением. — А у меня защёлкой. Одной рукой щёлкнул, и держит. Вашему-то две руки подавай.

Крыть на этот раз мне было нечем. Мой зажим, сделанный по моему же чертежу, проиграл его зажиму, и проиграл честно.

Он взял корнцанг, щёлкнул им, поднёс к окну. Прищурился. Взял крючья, взвесил на ладони, покатал черенки в пальцах. И лицо его из обиженного сделалось рабочим.

— Хвост долог, — объявил он. — Вот у этого, зубчатого. В руке он у вас ладен, а суньте в рану поглубже, и хвост перевесит, наружу полезет. Окоротить на вершок, и пусть мастер полегчает бранши к концу. — Он положил корнцанг. — А так… так добро. Врать не стану, добро.

Я перевёл глаза на корнцанг. Порфирий Данилыч был прав, и прав в том, чего я сам не увидел. Я держал эти вещи руками хирурга. Он поглядел на них глазом механика, и глаз этот увидел развес.

— Окоротим, — сказал я мастеру. Тот закивал.

Шамшев потоптался, покряхтел. Борьба на его лице шла нешуточная, и я в неё не вмешивался. Наконец он полез за пазуху.

— Глядите уж и вы, коли так. — Он выложил на сукно свёрточек, развернул тряпицу. — Всё одно теперь квиты.

На тряпице лежали щипчики. Те же его щипцы с защёлкой, только вдвое меньше, тонкие, с узкими губками. Я взял их, и рука моя узнала их раньше головы. В моём веке такие звались москитами и лежали в лотке на всякой операции, первыми. Здесь их не существовало. До этой минуты.

— Для малых жил, — пояснил Шамшев, следя за моим лицом. — Гляжу, большим-то вы кланяетесь, дай, думаю, потоньше сработаю. Для детской руки или где жила с нитку. Ну? Годится ли, или зря сталь перевёл?

— Порфирий Данилыч. — Я щёлкнул защёлкой, и она отозвалась чисто, на волос. — Вы даже сами не