Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

все делается твердым и как оно перестает быть человеком. Крика не было вовсе, а был короткий сухой звук, и он осел на мокрый бетон, боком, и голова его стукнула о бордюр, а рука так и осталась поднятой и не упала, потому что уже не гнулась.

Часы на воротах ударили первый раз, и стоял я и считал, потому что считать было легче, чем смотреть. На третьем ударе я понял, что дышу, а на шестом — что ладонь мою жжет уже с двух сторон, снаружи от ядра и изнутри от того, что я в себя пустил. Ни жара, ни ломки, и ступени как не было, так и нет. И что я, спрашивается, взял с этого гнезда?

Двенадцатый удар отзвенел, и в промзоне стало тихо совсем.

Сзади зашуршало, и Сивый поднял свой фонарь из лужи, обстучал его о колено, и луч прошелся по мертвой поднятой руке, по белому налету на воротнике пальто.

— Своим же и положил, — проговорил он негромко, разглядывая. — В упор. Ты хоть знаешь, как это называется?

— Знаю. Днем слышал.

— Демонолог, — Сивый выговорил это без всякого выражения и посветил мне в лицо, и я не отвернулся. — Такое по эфиру читается, и читается долго. Кто он был?

— Морозовский…

Фонарь дрогнул, и луч ушел мне на грудь. Сивый постоял, глядя не на меня, а на въезд, где мокрый асфальт держал два свежих следа шин, разошедшихся к шоссе.

— Значит, к утру его хватятся, — сказал он и вдруг взял меня за рукав, чуть выше локтя, крепко, как берут в толпе ребенка. — Уходим. Не туда, у лаза нам с тобой стоять нельзя, у лаза нам с тобой теперь…

И, так и не договорив, он потянул меня отсюда прочь. Пришлось мне идти боком от него, придерживая правую руку у груди, а левой я держал в кармане куртки граненую вещь, что ни сколь не остыла за это время…

Глава 5. Трофей

Спал я плохо и урывками, потому что правая ладонь то и дело съезжала с колена, пузыри на ней задевали брезент, и от этого я просыпался и снова слушал, как за стенкой каморки погромыхивал по путям порожняк. Потом сон отвалился совсем, и я сидел, привалившись затылком к доскам, и слушал, как состав ходил туда и обратно, а небо над складскими крышами делалось из черного серым.

Мотыль пришел сам, и уже по тому, как он вошел, без стука и не глядя на Сивого, стало понятно, что ночь у сторожа выдалась не лучше моей.

— Забирай, — он выложил мой телефон на ящик, рядом с фонарем, и подтолкнул пальцем, будто отодвигал от себя чужую тарелку. — Вот он, залог твой, и больше он мне не нужен, и сам с моей земли иди подобру.

— Уговор был до вечера

— Уговор был, пока у лаза никто не стоит, — Мотыль пожевал губу и все-таки посмотрел на меня, коротко, как смотрят на побитую собаку в чужом дворе. — А там стоят трое, и машина не наша, и спрашивают они не про железо. Мне что, объяснять им, кто у меня концы под залог берет?

Сивый на это ничего не ответил, только откинул с ящика тряпку, и в каморке сразу стало светлее. Под тряпкой лежал планшет, широкий, в резиновом бампере, и экран на нем горел ровно и гаснуть не собирался. Сапоги у Сивого были мокрые по голенище, и на рукаве налипла серая труха, какая сыпалась с уплотнителя, если дверцу поддевать снизу.

Мотыль посмотрел на планшет, посмотрел на меня и вышел, и дверь за ним стукнула тихо и осторожно, будто он и сам не решил еще, ушел отсюда или вышел ненадолго.

— Ходил за ним, пока ты валялся, — Сивый повернул планшет ко мне углом. — Стряпчий ихний торчит у забора и спит в машине с приспущенным стеклом, потому что курит. Планшет лежал на сиденье под курткой, я взял его одного, а сумку застегнул.

— А как хватятся?

— Тогда и посчитаемся, — он подвинул планшет ближе. — Сессия не закрыта, работал он и не вышел, а раз не вышел, то и не заперто. Читай вслух, с самого верха, и не пропускай, где мелко.

Экран был холодный и подсвечивал снизу, и от этого пальцы у меня на нем казались чужими, а первая строка шла крупно, с гербом наверху, и в ней стояло мое имя полностью, с отчеством, какого мне вслух никто не выговаривал с самых похорон.

— Отказ от притязаний, — я повел ногтем по строке, чтобы не соскочить глазами. — От земельного участка при селе Стужино, с постройками, известного как родовое гнездо Чернышевых, в пользу приобретателя… нет, погоди. Тут и не то написано, и не столько.

— Чего не сходится?

Бумагу эту мне подставляли под нос на пустыре за синим забором, где ржавел вагон без колес, и экран держал передо мной сам Крыж, повернув его углом и из рук не выпуская, а люди его стояли кругом и не лезли. Схему он мне тогда развернул отдельно, и залито на ней было не все наше поле, а узкая полоса вдоль границы с промыслом, зато строку принимающей стороны я разобрал до последней буквы, потому что стояло в ней не имя человека, а промысел: кристаллическое дело «Гнездо», морозовское.

— Вчера у них была межа, — я вернул ноготь на строку выше и перечел ее медленно, а после еще раз. — Полоса вдоль промысла, и все, а тут участок целиком, и с постройками, то есть и дом заодно. И приобретатель не тот: на этом самом месте светилось «Гнездо», а тут какое-то общество с ограниченной ответственностью, три буквы да цифра, и Морозовых нет нигде, ни в шапке, ни под подписью, ни в реквизитах.

— И что тебя удивляет? — Сивый чиркнул ногтем по краю ящика. — Бумагу перебелят скорее, чем ты ее дочитаешь. Хозяин остался тот же, а рука в ней теперь чужая и грязная, чтобы у хозяина были чистые. Полосу тоже раздули той же рукой, а за одну межу так не бегают и по темноте не гонят.

— А мелко где?

Ниже пошло мелкое, серым по белому, и читалось оно скверно, но читалось: что подпись принималась в электронном виде до конца календарных суток, что по истечении срока предложение снималось без возобновления и что сторона предложения не считала себя обязанной обращаться в суд ни при каком развитии дела.

— Не понимаю, — сказал я и сам услышал, до чего глупо это прозвучало