Через океан - Игорь Алмазов

Либо мор.

И ежели это мор, мы сейчас подойдём вплотную и пошлём туда людей, а потом эти люди вернутся к нам на борт.

А у нас сто двадцать девять человек в замкнутом деревянном ящике, и мы идём в трёхлетнее плавание, и до ближайшей земли четыре дня ходу.

Головнин обернулся и нашёл глазами старшего офицера.

— Матвей Иванович, шлюпку.

И вот тут я шагнул вперёд.

— Ваше высокоблагородие. Дозвольте.

Капитан поглядел на меня.

— Говорите.

— Прежде чем посылать людей, надо понять, чем там больны.

— А ежели там никого?

— Тогда и понимать нечего, — я поглядел ему в глаза. — А ежели там кто-то есть и он мёртвый, то мне надо видеть, от чего он умер. Иначе мы привезём это к себе.

Головнин молчал секунды три.

— Кто пойдёт?

— Я пойду, ваше высокоблагородие.

В эту минуту я услышал за спиной, как кто-то охнул. А я стоял и знал, что сказал единственное, что можно было сказать.

На этом корабле есть три медика. Штаб-лекарь, у которого нынче ночью сердце ходило без счёта. Фельдшер, который не отличит одну лихорадку от другой. И я. И ежели туда пойдёт кто-нибудь другой, то привезёт сюда то, чего не распознает.

— Дозволяю, — сказал капитан.

Я нашёл Прошку и велел сшить мне рукавицы.

— Вашбродь, а рукавицы-то зачем? — спросил он.

— Затем, что я оттуда вернусь и не хочу привезти сюда чужое.

Он подумал.

— Дык я вам и на лицо чего сошью?

— Сошьёшь. Только быстро.

* * *

Спускали шлюпку в четвёртом часу пополудни. Со мной шли шестеро гребцов и Наумшин за старшего, и все они шли молча, и я видел по лицам, что идти им не хочется.

Я взял с собой сумку, уксус, тряпки и две пары полотняных рукавиц, сшитых Прошкой.

Новицкий стоял у борта и глядел, как я спускаюсь. Он не сказал ни слова.

Шлюпка коснулась воды, и мы отвалили. До чужого борта было кабельтова полтора, и мы шли к нему минут десять, и всё это время он рос перед нами и делался из картинки настоящим.

Чёрный, обросший бородой водорослей у ватерлинии. Краска облупилась. На корме надпись, и я не разобрал, на каком языке. И вот тут, саженях в тридцати от судна, я почуял запах.

Ветер потянул от судна к нам, неся с собой этот запах. И я понял, что нас ждёт на этом корабле.

Глава 4

Оспа. Я додумал это слово до конца, покуда мы шли последние тридцать саженей, и додумал спокойно, потому что паниковать было поздно.

Стало быть, так. Наверх иду один. Гребцы остаются в шлюпке и борта руками не касаются. Смотрю лица и руки, ищу узелки на лбу, на висках и на запястьях. Ежели нахожу, спускаюсь, и мы отчаливаем, и на «Камчатку» я возвращаюсь не сразу, а сперва обмываюсь уксусом с ног до головы прямо в шлюпке.

И тогда весь наш карантин в Копенгагене окажется детской игрой, потому что там я держал семнадцать человек на баке, а тут придётся держать себя.

Я натянул полотняные рукавицы, которые Прошка сшил мне за час.

— Никто наверх не подымается. Ждёте тут.

— Дык вашбродь…

— Ждёте тут, Елизар, — строго повторил я.

Штормтрап у них был спущен с правого борта и никем не убран. Я полез и на середине понял, что ошибся. Запах шёл не оттуда.

Оспа пахнет иначе — я это знаю. От оспенного барака тянет сладковатым и приторным, и запах этот ни с чем не спутаешь, если хоть раз стоял в такой палате.

А отсюда несло другим. Кислым, тухлым, застоявшимся. Так пахнет не болезнь. Так пахнет место, где долго держали много людей и не убирали. Я перевалился через планширь и встал на палубу.

Вокруг была тишина. Тишины такой я не слышал никогда.

На «Камчатке» всегда что-нибудь да звучит. Скрипит рангоут, хлопает парусина, где-то стучат, кто-то ходит, отбивают склянки. А тут стояло молчание, и в этом молчании было слышно только, как полощет обрывок паруса наверху. Ни тел. Ни людей.

Я пошёл по палубе и стал смотреть. Шлюпбалки пустые. Тали не оборваны, а сняты, и концы выбраны аккуратно. Стало быть, уходили не в панике. Собрались, спустили шлюпки как положено и ушли.

Руль заклинен. Штурвал привязан найтовом, и привязан наглухо. Паруса висят клочьями, и клочья эти выбелены солнцем, и по краям обтрепались. Неделя, а то и полторы.

Пятый день мы ползли в этой полосе, выбирая ветер по горстке, и оттого его и нашли: он тут болтался не меньше нашего.

Палуба чистая.

Вот это меня остановило.

Палуба была выдраена. Не людьми, а дождями. Тропические ливни шли по ней неделю и вымыли всё, и лежала она белая, и не было на ней ни пятна. И это было первое, что мне не понравилось, потому что чистая палуба на брошенном судне означает, что смывать было что.

Потом я поднял глаза и увидел стойки.

Они шли по планширю с обоих бортов, вбитые часто — в аршине одна от другой, и на них висели обрывки. Сеть: крепкая, смолёная, и рвали её не волной, а резали, и резали недавно.

Абордажную сеть ставят на военном судне, и ставят её над палубой, чтобы сверху не попрыгали внутрь. А эта шла по борту и стояла стеной в рост человека.

Я поглядел на неё и всё понял. Понял сразу — и не потому, что умный, а потому, что врач. Такую сеть ставят в одном случае. Её ставят, когда прыгают часто.

Дальше я шёл уже не разбираясь, а проверяя. Я знал, что увижу, и мне оставалось только смотреть, сходится ли.

Я пошёл дальше. Люки были решётчатые.

Решётчатые люки на судне — вещь обыкновенная. Через них идёт воздух вниз, и делают их на всяком корабле, включая наш. Я подошёл, чтобы поднять её, — и не поднял.

Наклонился и поглядел сбоку. По решётке шли железные полосы, вбитые крест-накрест, а по краю комингса сидели два пробоя. Пробои были под навесной замок, и замков не было, а дерево вокруг них было светлое, невыветренное. Их приделали недавно и приделали не на верфи.

И ещё: решётка не поднималась целиком. В ней был прорезан лаз, аршина в полтора, и в лазу тоже сидел пробой.

Я постоял над этим. Решётку кладут, чтобы вниз