Через океан - Игорь Алмазов

Медный браслет. Узкий, с незамкнутыми концами, погнутый посередине так, будто его сдавили. Такие носят на запястье, но этот был мал для мужской руки, и заметно мал.

Я вертел его в пальцах и не знал, зачем поднял. А после положил в карман.

И больше не взял ничего.

* * *

Наверх я вылез минут через десять. Я вылез и постоял у люка, набирая воздух, — воздух показался мне таким чистым, какого не бывает. Наумшин глядел на меня снизу, из шлюпки.

— Вашбродь?

— Погодите.

Я прошёл к борту. И понял про птиц. Они вились у кормы уже второй час, и я с самого начала решил, что там мертвецы. А там ничего не было.

Я поглядел на планширь подветренного борта и увидел борозды. Они шли по верхней кромке, свежие, светлые, потому что дерево под ними не успело потемнеть. Узкие, частые, одна возле другой; в двух местах были сколы. Железо.

И тут я вспомнил про сеть, которую резали недавно. Её срезали, чтобы она не мешала.

Судно неделю шло с заклиненным рулём, поворачиваясь и сносясь по ветру. И шло оно по своему же следу.

А птицы держались за кормой не потому, что там был труп, а потому, что за неделю до нас по этой дороге прошло то, за чем они следовали. Я постоял и не стал доканчивать эту мысль.

Дальше я пошёл в кормовую, капитанскую, каюту и быстро осмотрел её. Пусто. Бумаг нет ни одной. Сундук открыт и вычищен. Инструменты сняты, и на переборке остались следы от кронштейнов.

Уходили аккуратно и забрали всё, что имело значение.

* * *

Я стоял у борта, складывал всё вместе и понял, отчего они ушли. Англичане запретили эту торговлю десять лет назад, и с тех пор по африканскому берегу ходят их военные суда и ловят таких. А ловить их непросто.

Судно с невольниками в трюме — улика, и за неё вешают. А пустое судно, с решётками и скобами, уликой не считается: скобы можно объяснить чем угодно. И потому тот, кого догоняют, старается избавиться от груза прежде, чем его возьмут.

Их, видимо, напугал чей-то парус на горизонте.

Я стоял на чужой палубе и разбирал это, как разбирают историю болезни. Они увидели парус и решили, что это крейсер. И сделали то, что делают в таких случаях, — быстро, потому что, судя по всему, делали это не впервые.

А после парус оказался не крейсером или ушёл в сторону, и они остались с пустым трюмом и с судном, на котором теперь нельзя показаться нигде, потому что всякий, кто поднимется на борт, увидит то, что видел я. И тогда пришло то, что должно было прийти.

Я не знаю, что именно. Может, команда перерезала друг друга. Может, капитана убили свои. Может, началась болезнь, которую они привезли с собой, — и это вернее всего.

А может, они просто разошлись во мнениях о том, куда теперь идти.

Они закрасили название, сожгли бумаги, спустили шлюпки и ушли. Оставили судно идти куда идёт.

И через неделю мы его нашли.

Всё это время я не чувствовал никакой ярости. Я разбирал признаки, складывал их и выводил объяснение, и делал это ровно так, как делаю у койки. И объяснение сошлось, и в нём не осталось противоречий.

А от того, что оно сошлось, мне сделалось хуже, чем было бы от ярости.

* * *

Спускаясь, я услышал внизу голоса. Один из гребцов стоял в шлюпке и глядел наверх, и глядел мимо меня, на кормовой люк.

— Вашбродь, а там сундук.

— Какой сундук?

— Дык в каюте. Пустой вроде, а окован медью. Медь-то добрая.

Я поглядел на него. Он глядел в сторону. Я не спросил, откуда он знает, что в каюте. Я стоял и понимал, что спрашивать надо сейчас или никогда, и не спросил.

В эту минуту я не нашёл ни одного довода. Про заразу сказать было нельзя, потому что заразы там не было, и я сам только что стоял внизу и ничего со мной не сделалось.

Про закон сказать было нельзя, потому что брошенное судно в море по закону вообще-то и есть добыча того, кто нашёл. А про то, что я там видел, говорить не хотелось.

Так что я не стал объяснять.

— Ничего не берём.

— Дык оно ж бесхозное…

— Ничего не берём, — сказал я.

И тут вышло не так, как я ожидал. Я приготовился к спору. А гребец поглядел на меня, потом на Наумшина, и Наумшин ничего не сказал, и на этом всё кончилось.

Никто ничего не взял.

* * *

Гребли молча. Это молчание было не таким, какое бывает у людей, которым нечего сказать. Они гребли и не глядели друг на друга.

Наумшин сидел на руле, и я видел: он хочет спросить, но не решается и решится через минуту. Он решился спросить на середине пути.

— Вашбродь. Что там было?

Я ответил прямо и коротко, потому что читать им лекцию было бы и глупо, и подло.

— Там возили людей.

— Как людей?

— Так: в Бразилию и на острова, на плантации.

Наумшин сдвинул брови.

— В трюме?

— В трюме. Лёжа, в два яруса, прикованных к железному пруту. Я мерил: там помещалось двести сорок человек.

Гребцы на полгребка перестали грести, а потом снова налегли на вёсла.

— И куда они делись? — спросил Наумшин.

— Их выкинули за борт, — сказал я. — Когда испугались, что их поймают. Пустое судно с решётками уликой не считается, а судно с людьми — считается.

Тишина после этого вышла долгая. Я смотрел на их лица и видел, как до них доходит сказанное. Не сразу и не до всех одновременно.

Один из молодых спросил первым:

— Двести сорок?

— Двести сорок.

— Живых?

— Живых, Матвеев.

— Не может того быть, — сказал Елизар. — Человека-то живого — в воду?

— Может.

— Дык он же кричит.

— Кричит, — сказал я.

Елизар поглядел на меня и отвернулся, и стал грести, и грёб неровно.

Гребли ещё минуты полторы, я думаю.

И заговорил тот, что сидел третьим от кормы, — пожилой, из тверских. Сказал он это куда-то в воду — не мне и не