Через океан - Игорь Алмазов

Я держал, я думаю, минуты полторы. Ефрем лежал, зажмурившись, и дышал ртом, и на лбу у него выступило.

И вот тут прошло. Пруток двинулся вперёд сам, без моего усилия, и я повёл его дальше, и он шёл, и шёл, и остановился, и я понял, что он в пузыре.

— Всё.

— Дык уже?

— Уже. Лежи.

Я подержал ещё немного и вынул.

— Ефрем, это только начало. Мы с тобой будем это делать через день, и всякий раз я стану брать пруток потолще. И так недели три.

Он полежал.

— Через день?

— Через день.

— Дык это ж… — он подумал. — Это ж раз десять.

— Около того.

Ефрем помолчал.

— А на вахту-то я хожу?

— Ходишь.

— Ладно, — сказал он.

А вечером он пришёл в лазарет сам. Пришёл и стал в дверях, и вид у него был такой, будто он собирается сказать что-то важное.

— Вашбродь.

— Что, Ефрем?

Он потоптался.

— Я нынче сам сходил.

— Сам?

— Сам. Без вас.

Он поглядел куда-то в сторону и ушёл.

Я посидел с этим. Фраза эта взяла меня сильнее всякой благодарности.

Он не сказал спасибо. Он пришёл и сообщил мне то, что для здорового человека не стоит ни слова, а для него стало главным событием месяца.

Человек сорока пяти лет пришёл к лекарю сказать, что сам сходил в гальюн. И в этом было больше, чем во всех благодарностях, какие я слышал в обеих жизнях.

* * *

Горох к восьмому числу дал ростки. С этим горохом я возился месяц и надоел всем, включая себя. Из шести плошек уцелели две, прочие закисли в жару, и я выбрасывал их за борт с раздражением. А в этих двух поднялись белые ростки, кривые и толстые, вершка по полтора.

Я снял их и принёс в лазарет.

Скородумов поглядел.

— Это что?

— Это, Владимир Гаврилович, от цинги.

— Дык от цинги лимонный сок.

— И сок. А это тоже.

Тут вошёл Любушин, которого я позвал нарочно.

— Арсений Кузьмич, глядите.

Баталёр поглядел на горсть мокрых ростков и не переменился в лице.

— Проросло, — сказал он.

— Проросло.

— И что?

Положение у меня было дурацкое. Я знаю, что в проросшем зерне появляется то, чего нет в сухом, и что это помогает от цинги, и знаю твёрдо. А доказать не могу ничем. Ни опыта, ни сравнения, а объяснять пришлось бы через вещи, которых тут никто не знает и которых я сам не умею объяснить.

Всё, что у меня есть, это моя уверенность. Стало быть, годится один довод. Я взял горсть и съел. Съел при них обоих, не торопясь, и стал жевать.

Вкус был отвратительный. Я в тот момент пожалел, что затеял. Ростки были склизкие снаружи и жёсткие внутри, и во рту от них стоял привкус сырого, и жевались они плохо.

Я поперхнулся и закашлялся. Скородумов захохотал.

— Ну как, Андрей Ильич?

— Гадость, — сказал я честно, откашлявшись.

— То-то же.

— Гадость, — повторил я и взял вторую горсть.

И доел. Вторая пошла хуже первой.

— И вы это будете есть?

— Буду. И всякий, кто захочет, пусть ест.

— Дык никто не захочет.

— Нынче не захочет, — сказал я. — А через полгода за эту гадость будут драться.

Любушин поглядел на меня.

— Отчего через полгода?

— Оттого, Арсений Кузьмич, что через полгода мы будем в Тихом океане, и свежего у нас не останется ничего. Ни зелени, ни мяса, ни картофеля. Одна солонина и сухари.

— Ну.

— И вот тогда у нас пойдёт цинга. И вот тогда эта гадость будет стоить дороже вина.

Баталёр помолчал. Скородумов неожиданно взял и съел росток вслед за мной. Поморщился, но съел.

— Полкружки в день вам идёт, — сказал Любушин.

— Идёт.

Он сделал то, чего я не ожидал. Вынул свою книжку, полистал и что-то вписал.

— Кружку, — сказал он.

— Что кружку?

— По кружке в день на ваши плошки. Со следующей недели, — он закрыл книжку. — Только вы уж их не губите. А то жалко воды.

И пошёл к двери.

Благодарностью это не было. Любушин мне ничего не должен и благодарить ему меня не за что.

Он месяц ворчал, что я извожу воду, и считал полкружки, и был совершенно прав, потому что воду на корабле считают и считать её его должность. А нынче он поглядел, как я ем гадость, и прибавил мне вдвое. И означало это не спасибо. Означало, что он меня зачислил в свои.

На пороге он остановился.

— Да, Андрей Ильич. Вы мне вот что скажите.

— Слушаю.

— Мы нынче почали мешки другой партии.

— И что?

— Дык хлеб потемнее вышел, — Любушин пожал плечами. — И горчит вроде. Солоду, что ли, переложили при выпечке.

— Сухари-то съедобные?

— Едят, не жалуются.

— Ну и ладно.

Он ушёл, а я вернулся к своим записям. И тут же подумал, что надо бы поглядеть на эту муку самому. Подумал и не пошёл, потому что дел других хватало.

* * *

Пассат мы поймали числа с десятого. До сих пор я не понимал, чего Литке так ждал этого ветра. Северо-восточный пассат дует в этих широтах круглый год и дует ровно.

Ровно и в одну сторону, сутки за сутками, не порывами и без перемен. Паруса ставят раз и не трогают их неделями. И корабль идёт.

Мы пошли узлов по шести, и шли так днём и ночью. За два месяца я привык, что на корабле всё время что-нибудь делают с парусами, а тут делать стало нечего. Матросы принялись чинить, плести и красить, один вырезал что-то из кости, и Евдокимов гонял их вяло, потому что гонять было не за что.

Жара к пятнадцатому стала такая, что я перестал понимать, как тут живут люди. Палубу поливали из помпы дважды в день, и я сперва решил, что для прохлады. А оказалось иначе. Доска на солнце ссыхается, швы расходятся, и через них течёт вниз. Палубу поливают, и дерево разбухает и держит. Прохлада выходила побочно, и матросы радовались ей отдельно.

Одежду сшили новую, парусиновую, широкую и белую,