Через океан - Игорь Алмазов

— Янин, тебе не дурно?

— Не, вашбродь.

— Ничего не болит?

Он подумал.

— Дык пальцы.

— Что пальцы?

— Мураши ползут, — сказал он и пошевелил рукой. — Как отсидел вроде.

— Давно?

— Второй день.

— Где именно?

— Тут, — он показал на кончики пальцев обеих рук. — И на ногах тоже, с утра началось.

Онемение в пальцах рук и ног. С обеих сторон одинаково. Холодные руки. Синеватые ногти. Слабый пульс. Широкие зрачки. И видения, которые человек рассказывает спокойно, не понимая, что рассказывает странное.

Всё это вместе есть не суеверие и не пьянство. Это симптомы.

— Янин, скажи мне число.

— Девятнадцатое октября.

— Где мы идём?

— Дык в Атлантике. К Бразилии.

— Кто капитан?

— Василий Михайлович, — сказал он с недоумением. — Вашбродь, вы чего?

Отвечал он разумно. Знал число, знал место, знал имя. Соображал и не путался. А после сам вернулся к своему.

— Она вот так плыла, вашбродь. Руки вдоль. Я ж её видел.

Я велел вести его в лазарет. Он пошёл спокойно и по дороге спрашивал, не будут ли над ним смеяться. Я уложил его, поставил свечу и сел рядом. И стал думать.

Перебрал всё, что знал, и ничего не сошлось. Тепловой удар не подходит: ночь, кожа влажная, жара нет. Пьянство отпадает, потому что взять негде. Помешательство тоже, потому что помешанный не знает числа, места и имени капитана. Отравление? Чем?

Янин уснул быстро и спал ровно, а я сидел при свече и смотрел на него. И вот тут меня взяло.

Не от русалки. От того, что я сижу над человеком, у которого налицо шесть признаков, и ни один из них не складывается ни с чем, что я знаю. Я перебрал всё своё ремесло и обе свои жизни, и не нашёл названия. В прошлой жизни за моей спиной стояли лаборатория, снимок и консилиум, и всегда был кто-то, к кому можно постучаться. Тут за моей спиной был Новицкий, который скажет «гм».

Я сидел и считал его пульс без нужды. Потом задул свечу и пошёл спать, и не заснул до склянок.

* * *

Утром снова взялся за Никифора. Спал он хорошо, и это было первое, что меня удивило.

Зрачки сузились до обыкновенного и на свет отзывались живо и ровно. Ночью были широкие, нынче нет. Пульс шестьдесят четыре, полного наполнения. Кожа тёплая и влажная, как у всякого в эту жару, ногти розовые. Язык чистый и не обложен, дёсны в порядке, я смотрел особо. Жара нет.

То есть по всему выходило, что человек здоров.

— Никифор, спал как?

— Дык хорошо, вашбродь. Как лёг, так и заснул.

— Голова не болит?

— Не.

— Воды пил вчера сколько?

— Дык как все. Кружек шесть, может, семь.

Дальше я стал расспрашивать заново. Человек, который выдумывает, не повторит выдумку дважды одинаково. Он помнит главное, а подробности сочиняет всякий раз, и во второй раз у него волосы делаются светлее, а расстояние меньше. Это я в прошлой жизни проверял десятки раз. А тот, кто говорит про виденное, повторяет одно и то же.

И он повторил ровно то же самое. Волосы тёмные, длинные, мокрые, по спине. Голая до пояса. Руки вдоль тела и не двигаются. Шла вровень, не отставая. Повернулась, поглядела и ушла вниз, не ныряя. Я слушал и сверял со вчерашним, и не нашёл ни одного расхождения.

Это меня и встревожило по-настоящему. Ежели бы он врал, я бы поймал его на второй минуте. А примерещься ему спьяну, он бы нынче сам смеялся, потому что человек, протрезвев, первым делом начинает объясняться.

А он повторил слово в слово и при этом был совершенно здоров.

— Никифор, а ты сам-то что про это думаешь?

Он подумал.

— Дык не знаю, вашбродь. Видел, и всё.

Он правой рукой потёр пальцы левой. Я вспомнил, что вчера он тоже говорил про пальцы.

— Как рука?

— Дык отсидел вроде.

— Когда отсидел?

— Позавчера, — он пошевелил пальцами. — Мураши всё ползут, вашбродь. Третьи сутки.

Я записал это в тетрадь. И пока отложил.

Мурашки в пальцах есть вещь обыкновенная. Отлежал руку, отсидел ногу, придавил чем-нибудь, и ползают, и проходит само.

* * *

Вечером я всё-таки сел и написал объяснение. «Янин Н., матрос 2 ст. Видение над водой в ночь на 19 окт. Осмотрен 20 окт. Здоров. Жалоб не имеет, кроме онемения в пальцах. Объяснение полагаю следующее. Четвёртая вахта, усталость, ущербная луна, светящаяся вода. Человек, глядящий в тёмную воду при свечении, видит формы, каких нет. На то есть множество свидетельств у мореплавателей».

Потом приписал ниже, потому что врать себе не умею.

«Объяснение сие меня не удовлетворяет. Ежели бы он выдумал, повторил бы иначе. Ежели бы примерещилось от усталости, сам бы нынче над собою смеялся. А он повторил слово в слово и спокоен. Держать под наблюдением».

А корабль тем временем говорил. Я это понял не сразу, потому что со мной об этом не говорили вовсе. Со мной говорили про потёртости и про воду. А между собой говорили другое, и говорили везде.

Двадцатого вечером я шёл мимо баковой сходни и услышал.

— … Дык ясно кто. Утопленница.

— Какая утопленница на десятой тыще миль?

— А хоть какая. Она ж не по дну шла.

Я остановился и стоял, покуда мог. Голосов было три или четыре, и спорили они не о том, было или не было. Что было — у них сомнения не имелось ни у кого. Спорили, к чему.

— Она к перемене ветра выходит.

— К покойнику она выходит.

— Дык выходила уже, и ничего.

— Кому ничего, а кому и всего.

Наутро я велел Прошке слушать и докладывать. Он вернулся к обеду и доложил, что у русалки уже завелась история: будто она шла вдоль борта не одна, а третьей, и будто до Янина её видел ещё кто-то, но смолчал.

— А кто видел, Прохор?

— Дык не говорят. Говорят — видели.

Так оно и делается. Двадцать человек постояли молча у борта, и через сутки «видели» уже все, и никто не первый.

* * *

Штиль пришёл двадцать первого, к вечеру. Сперва ветер стал переменным, и паруса начали похлопывать, и вахтенный офицер по нескольку раз в час менял положение рей. Потом захлопало сильнее. А