Через океан - Игорь Алмазов

есть я знаю, что мёд не портится и что в нём ничего не заводится, и что это как-то связано с тем, что он вытягивает воду. А отчего не портится, объяснить не умею, потому что в моё время мёд на ожоги не кладут, а кладут то, что делают на заводах. Стало быть, я в точности в его положении. У меня есть чужой счёт, семеро из одиннадцати, и нет объяснения.

Я сварил мазь в тот же вечер. Мёд у нас был, потому что его берут в дорогу и он не портится. Известковую воду я делал сам с августа. Смешал поровну и отставил. И сказал себе прямо, что делаю это не потому, что уверен, а потому, что больше нечего.

Тетрадь я убрал обратно в холст. И, убирая, поймал себя на том, что вожусь дольше, чем надо. Почерк был Мэри. Отец диктовать не умел и не стал бы, и она просто села и выписала из его книг то, что, по её разумению, могло пригодиться корабельному лекарю. От первого лица, как он записывал сам, она ничего не переделывала.

И вот нынче это пригодилось. Я завернул тетрадь и сунул в сундук.

* * *

Мазь я накладывал чуть погодя.

— Вашбродь. А мёд-то чем от масла лучше?

Я обернулся. Спрашивал кок, и спрашивал не в укор, а всерьёз, и вопрос был хороший, и я сам бы его задал.

— Тем, что жар из него мы уже вывели. Полчаса лили воду. Масло я не велел класть сразу, покуда кожа горячая. А теперь она холодная, и запирать в ней нечего.

— А после-то от него что?

— А после не знаю, — сказал я. — Знаю только, что с ним выживает семеро из одиннадцати, а без него двое из девяти.

Кок подумал.

— Дык это ж хорошие числа.

— Хорошие, — сказал я.

* * *

Ночь на девятнадцатое я просидел при обваренных. Кок спал. Первый подручный стонал и пил. Второй лежал тихо. В третьем часу я вышел на палубу размяться. Луна стояла высокая, и вода под бортом была светлая.

И тут закричали.

Крик пошёл с бака, и крик был такой, что я рванул туда бегом. Кричал, как оказалось, не тот, кто видел. Кричал подвахтенный, прибежавший на зов и заставший уже пустую воду. А тот, кто видел, стоял молча.

Когда я добежал, там уже собралось человек двадцать. Они стояли у борта плотно, и все глядели в воду, и никто ничего не говорил.

— Что⁈ Что случилось⁈

— Дык вон, — сказал кто-то. — Ушла уже.

— Кто ушёл?

И вот тут заговорил вахтенный.

Звали его Никифор Янин, и был он матрос второй статьи, лет двадцати восьми, из олонецких. Я его знал в лицо и лечил от потёртости. Он стоял у самого борта и говорил ровно.

— Она вдоль борта шла, — сказал Янин.

— Кто?

— Женщина.

Кругом молчали.

— Ты её видел?

— Как вас. Вот отсюда, — он показал. — Она сажени на три была, не дальше.

— Как она выглядела?

И он стал рассказывать, и рассказывал подробно. Я ожидал сбивчивости и страха. А он говорил так, как говорит человек, который описывает лошадь или лодку.

— Волосы тёмные, длинные. Мокрые, понятно. По спине лежали.

— Дальше.

— Голая до пояса, а ниже я не видел, там вода. Плечи белые. Молодая. Годов двадцати.

— Что она делала?

— Плыла, — сказал Янин. — Вровень с нами шла. Мы идём узлов шесть, и она шла, и не отставала.

— Руками гребла?

— Не гребла, — он покачал головой. — Руки у ней вот так были, вдоль тела. Она их не двигала вовсе.

— И как же она шла?

— Дык не знаю. Шла и всё.

Кругом зашевелились. Кто-то перекрестился, и я видел, что перекрестились трое или четверо. Кто-то хмыкнул.

— Что дальше было?

— Дальше она повернулась.

— К тебе?

— Ко мне, — Янин поглядел на меня. — И поглядела.

— И что?

— И ушла под воду. Не нырнула, а вот так, вниз, ровно. И не стало. Вашбродь… Я красивей женщины в жизни не видал.

Никто не сказал ничего. Человек двадцать стояли и молчали, и я слышал воду под бортом.

Я стоял и перебирал. Дельфин идёт вровень с судном сутками и не шевелит ничем, кроме хвоста, и хвоста из-за борта не видно. Вода светилась, и в светящейся воде белое кажется белее. Третий час ночи, четвёртая вахта, человек не спал.

Всё сходилось, и не сходилось одно. Он не был испуган, когда рассказывал. Он был счастлив.

— Фараонка, — сказал кто-то за спиной, тихо. — Фараоново войско.

И уже из другого угла, не сразу:

— Русалка.

* * *

От авторов: Интересный факт: почему матросы сказали «фараонка»

Фараонки — это не европейские русалки, а персонажи славянского фольклора, полулюди-полурыбы. В отличие от привычных нам дев с хвостами, они бывали и мужского пола «фараоны».

Откуда они взялись? Из народного пересказа библейского сказания об исходе евреев из Египта. Когда воды Красного моря сомкнулись над войском фараона, затонувшие всадники и кони, по поверью, не погибли окончательно, а превратились в полурыб. Так родился образ фараонки с человеческим торсом, часто в короне или с оружием, и с рыбьим хвостом.

В народе верили, что фараонки живут в море и перед непогодой выныривают из воды, чтобы спросить у моряков: «Когда настанет Судный день?» — потому что именно тогда им обещано вернуться к человеческому облику.

А ещё в XIX веке фараонок часто вырезали на фронтонах и наличниках деревянных домов, особенно в Поволжье. Считалось, что они служат оберегом от нечисти.

Так что матрос на «Камчатке» вполне мог сказать «фараонка».

Глава 6

Никифор Янин посмотрел на меня. Лицо у него было спокойное.

Слишком спокойное для человека, который три минуты назад видел женщину в океане. Он не был испуган, не был возбуждён и не смеялся.

— Свечу сюда.

Мне принесли свечу. Я поднёс к его лицу и стал смотреть зрачки. Они были широкие, и широкие сильно, на свет отозвались вяло и не до конца. Ночью, при свече, зрачок широк у всякого, и сам по себе он не значит ничего. Значит другое: как быстро он сходится на свет. У Янина он сходился лениво и не