Через океан - Игорь Алмазов

— А ловля ветра?

— А ловля ветра останется, потому что её не перенесёшь, — он пожал плечами. — Зато аврал длится четверть часа, и это не работа на солнце, а пятнадцать минут.

Тут я поглядел на него по-новому. Шёл я к этому человеку как к препятствию и приготовился давить, приводить доводы и, ежели надо, идти через Новицкого к капитану. А он выслушал, взял мой счёт, признал его и за две минуты перестроил всё своё расписание. Без обиды, без торга и без единого лишнего слова.

— Благодарю вас, Фёдор Иванович.

— Не за что, — он уже глядел мимо меня, на горизонт. — Только у меня к вам условие.

— Слушаю.

— Впредь подобные представления подавайте через вахтенного начальника. Мне или кто стоит на вахте.

— А я разве не так?

— Не так, — сказал Кутыгин. — Вы пришли ко мне напрямую, а до того, я слышал, ходили прямо к капитану.

— Ваше благородие, я…

— Я вас не корю, — он поглядел на меня. — Я вам объясняю, как оно устроено. Ежели всякий станет ходить через голову, вахтенный начальник перестанет знать, что делается у него в вахте. И тогда он не начальник.

Тут он был кругом прав.

— Понял, Фёдор Иванович.

— Вот и славно.

Уходя, я заметил у него одну вещь. На нактоузе, под рукой, лежала маленькая книжка в кожаном переплёте, потрёпанная. Стихи.

От этого человека я ждал чего угодно, кроме стихов. Сухой, счетоводный, говорящий цифрами, никогда не болевший и не улыбнувшийся при мне ни разу. И у него на нактоузе лежит томик, зачитанный до того, что корешок разъехался.

* * *

Филатов пришёл ко мне сам, в тот же день, к вечеру.

После его удара у нас с ним переменилось всё. Три месяца он под меня подкапывал, и подкапывал умело, а после того, как я его вытащил из-под солнца, сказал мне прямо, что теперь должен и подличать не станет.

— Андрей Ильич.

— Никандр Иванович.

Сел он не сразу и сел осторожно, и прежде чем сесть, взялся рукой за переборку. Я это увидел и ничего не сказал. Лицо у него было в испарине, а в лазарете у меня не жарче, чем везде. И щурился он на свечу так, как щурятся, когда в голове стоит.

— Я к вам с добрым известием. Ваши распоряжения по штилю приняты. Все четыре.

Я поднял голову.

— Как все четыре?

— Так. Тенты, вода, соль и работы.

— Работы отменили?

— Перенесли, — Филатов улыбнулся. — Фёдор Иванович предложил перенести, я поддержал, и в кают-компании прошло.

— Благодарю вас.

— Не за что. Правда, вышло не совсем гладко.

— Что значит не гладко?

— Возражали двое, — Филатов пожал плечами. — Один говорил, что мы разбалуем команду. Другой, что распорядок менять в плавании нельзя.

— И что?

— И я им объяснил.

— Никандр Иванович. Как вы им объяснили?

— По-разному, — он поглядел на меня с приветливым лицом. — Одному напомнил про рапорт, который он подавал в прошлом году и который остался без движения. Другому сказал, что Василий Михайлович про эти распоряжения знает и одобряет.

Мои распоряжения прошли. Они прошли, и они правильные, и от них людям станет лучше, и в этом нет ни малейшего сомнения.

А прошли они так, что я бы этого не выбрал никогда. Один человек прижат старым рапортом. Второму сказано то, чего ещё нет.

— Никандр Иванович, я вас об этом не просил.

— Не просили, — согласился он.

— И я бы вас не попросил.

— Знаю, — Филатов поднялся. — Оттого и не спрашивал. Андрей Ильич, вы поймите одну вещь.

— Какую?

— Вы мне нынче можете сказать, что вам мои способы не по душе, — он обернулся. — И вы будете правы, и я вас пойму. Только ваши четыре пункта прошли бы без меня месяца полтора. А люди у вас валятся нынче.

Он вышел. Я остался сидеть.

Мои распоряжения и вправду ползли бы через кают-компанию неделями, потому что всякое новшество ползёт, и я это видел на извести, на кружках и на всём прочем. А он их провёл за один вечер.

И ежели завтра кто-нибудь из тех двоих поймёт, чем его прижали, он этого не забудет. И припомнит мне, а не Филатову, потому что бумага моя.

Я вспомнил ещё одно. Три недели назад я был твёрдо уверен, что этот человек работает на Компанию. Я его подозревал с августа. Считал, что он подкапывается под меня по чьему-то поручению, и что его вопросы про корзину и про трюм идут оттуда же, откуда идут вопросы Лобанова.

А он оказался просто человеком, который шесть лет сидит при капитане и привык всё знать. Я поставил ему диагноз до осмотра.

Решил, кто он такой, по двум-трём наблюдениям, и после этого три месяца подбирал под своё решение всё, что видел. В моём ремесле за такое бьют, и бьют справедливо, потому что человек, который решил заранее, найдёт подтверждение чему угодно.

Я это знал всю прошлую жизнь и учил этому других. И попался.

А сверх того я остался с тем, чего он мне не сказал. Человек, который держится за переборку и щурится на свечу, обязан прийти к медицинскому чину и доложиться. Он не пришёл и не доложится, потому что старший офицер, единожды свалившийся от солнца, делается на «Камчатке» человеком с изъяном, и это помнят до самого Кронштадта.

Стало быть, он мне должен за то, что я его вытащил. А я ему — за то, что молчу. И я не мог бы сказать, кто из нас двоих задолжал больше.

* * *

Литке нашёл меня двадцать шестого октября.

— Андрей Ильич! Мне нужна ваша помощь.

— Слушаю, Фёдор Петрович.

— Мне надо записать в журнал ночное происшествие. За девятнадцатое у меня до сих пор пробел, и Никандр Иванович нынче его заметил, — он сказал это быстро и покраснел. — Начисто переписывать третий раз, Андрей Ильич. Третий. А я не знаю, что туда ставить.

Вахтенный журнал ведут офицеры, и в него пишут всё. Ветер, курс, работы, происшествия. А того, что случилось в ночь на девятнадцатое, записать было нельзя никак.

— И что вы хотите от меня?

— Слов, — сказал