Через океан - Игорь Алмазов

Это первое, чему учат, и то, что я в прошлой жизни делал не думая. Ежели у тебя несколько больных с непонятными симптомами, ты не бросаешься искать яд. Ты садишься и выписываешь всех в столбец, и против всякого пишешь, что у него было и когда началось.

И смотришь, что у них общее. А я, попав в этот век, три месяца работал руками и разучился садиться за стол.

Список я составлял два часа. Выписал всех двадцать двух, и против всякого поставил, что было и с какого числа. И заодно дописал тех, кого не считал. Вышло двадцать шесть.

Первое, что я увидел: началось не разом. Самый ранний случай стоял у меня четырнадцатым октября. Это был понос, о котором я давно забыл. Потом случаи пошли чаще к двадцатому, а к двадцать восьмому — совсем часто.

Второе: жалобы шли в одном порядке, а не вразнобой. Сперва живот. Потом мурашки в пальцах. Потом ноги. Не у всех, но у большинства было именно так, и увидел я это, только когда выписал всё в столбец.

Третье: никто не выздоровел. Ни один человек не пришёл ко мне сказать, что прошло. Понос проходил, а мурашки оставались.

И четвёртое: все они ели одно и то же, пили одно и то же, но работали в разных местах.

Ничего общего, кроме того, что все они на одном корабле. Я сидел над этим листом и был близок к тому, чтобы бросить. И тут поглядел ещё раз на первую строку. Четырнадцатое октября.

А в Портсмуте мы взяли провизию, и часть её почали не сразу. Я стал вспоминать, что мне говорили про провизию, и вспоминал долго.

Любушин. Он говорил мне дважды. «Почали бочки другой партии. Хлеб потемнее. И горчит».

Тёмный хлеб. Горчит. Онемение в пальцах. Видения. Сведённая кисть. Ноги мёрзнут. Понос, идущий впереди всего.

И в первом часу ночи я вспомнил название: эрготизм. Я сидел со свечой и повторял это слово про себя, и оно тянуло за собой всё остальное, как тянут нитку.

Спорынья. Гриб, который заводится на ржи. Чёрные рожки вместо зерна, и в этих рожках яд, который не убивается ни помолом, ни выпечкой, ни кипячением. Хлеб из такой муки темнеет и горчит.

Яд этот действует на сосуды. Он сжимает их, и сжимает надолго, отчего кровь перестаёт доходить до краёв. До пальцев рук, до ступней, до кончика носа. Оттого и мурашки. Оттого и холодные руки в тропиках. Оттого и синие ногти.

А сверх того он действует на голову. И вот отсюда всё прочее. Видения, которые человек рассказывает спокойно.Разговоры с покойниками. Судороги, от которых кисть сводит и не разжать.

Потому что при этой болезни человек не теряет рассудка. Он видит и знает, что видит. Он говорит с покойником и понимает, что тот покойник. Разум у него остаётся, а в него вставляют картинки, которых нет.

* * *

Я встал и пошёл будить Любушина.

— Арсений Кузьмич.

Он сел на койке и уставился на меня.

— Чего стряслось?

— Мука. Та, что горчит. Из какой партии?

— Дык из портсмутской. — Он протёр глаза. — Мы её десятого сентября брали.

— Сколько бочек?

— Двенадцать.

— Из скольких почали?

Любушин задумался — задумался всерьёз, а я стоял и ждал, покуда он считал.

— Из пяти, — сказал он наконец. — Пятую вчера.

— А семь целых?

— Семь целых.

— Арсений Кузьмич, — сказал я, — с нынешней минуты из них не брать ни горсти.

— Это отчего?

— Оттого, что от неё люди болеют.

Он поглядел на меня, и по его лицу я увидел, что он не поверил.

— Андрей Ильич, вы её нюхали?

— И нюхал, и в руках тёр.

— И что там? Плесени нет, затхлости нет. Мука как мука, только темнее.

— В том и беда, — сказал я. — Это не плесень.

Убеждать я его не стал. И не потому, что не хотел. В два часа ночи это было бесполезно.

— Арсений Кузьмич, я вас прошу об одном. Хлеб из этой муки нынче не печь. Один день. А утром я вам покажу.

— Что покажете?

— Отчего она горчит.

Любушин подумал.

— Ладно, — сказал он. — День потерплю.

* * *

В трюм мы спустились в шестом часу утра. Со мной пошли Любушин, Скородумов и Прошка со свечами.

Бочки стояли в кормовой части, рядком, и на них были клейма портсмутского поставщика.

— Которая почата?

— Вон та.

Я велел вскрыть её и подвинуть свечи ближе.

Мука была тёмная: не серая, как бывает у ржаной, а с лиловатым отливом. Этот отлив я увидел, только когда поднёс свечу вплотную.

— Совок.

Я набрал горсть муки и рассыпал её тонким слоем по расстеленной холстине. И стал смотреть.

Спорынья есть гриб: он растёт на колосе, и вместо зерна появляется чёрный рожок, изогнутый и твёрдый. При помоле эти рожки идут вместе с зерном, но мелются хуже, потому что они твёрже и жирнее, и оттого остаются в муке тёмными, маслянистыми крупинками.

Я стал перебирать муку на холстине пальцем. И нашёл. Первую крупинку я выловил на третьей минуте. Она была величиной с просяное зерно, тёмно-лиловая, почти чёрная.

Я раздавил её ногтем. Она не рассыпалась, как рассыпаются отруби. Она размазалась, и на ногте осталось жирное пятно, и пятно это было фиолетовое.

— Арсений Кузьмич. Глядите.

Он наклонился.

— Дык что это?

— Это гриб, — сказал я. — Он растёт на ржи вместо зерна.

— И что с того?

— А то, что в нём яд.

Я стал показывать. Разгрёб холстину и нашёл вторую крупинку, потом третью, потом ещё две. И разложил их в ряд.

— Пять штук на горсть. Теперь считайте сами, Арсений Кузьмич, сколько их в бочке.

Любушин глядел на эти пять чёрных крошек и молчал.

— Владимир Гаврилович, а вы такое видали? — спросил я у фельдшера.

— Не видал. — Он присел на корточки и стал глядеть. — У нас на «Диане» мука дурная бывала, так она затхлая была. А эта чистая, только тёмная.

Я взял чистую холстину и велел принести муки из старой бочки — той, что брали ещё в Кронштадте и в которой муки оставалось лишь на дне. Рассыпал рядом и стал разбирать