Через океан - Игорь Алмазов

И я взялся за честную половину. Головнин был кругом прав.

Ванты. Пьяный человек на салинге. Один сорвавшийся есть перелом бедра или позвоночника, и я его не соберу ни при каком умении.

Двойная чарка с утра. Сто двадцать девять человек, пьяных с полудня, в тесноте, при жаре, после трёх недель штиля. Драка непременно.

Помои в купель. У меня Рогов с незажившей голенью, трое после обварки, Ефрем. Помои в открытую рану есть заражение, и это уже не вероятность. Это срок в три дня.

Держать под водой. Утопление есть дело двух минут, а пьяная толпа меры не знает.

Смола и обруч. Ободранная кожа в тропиках гниёт вдвое быстрее.

Пять пунктов. И ни один я опровергнуть не мог. Капитан запретил правильно. Это я понял бы, даже если бы он мне ничего не объяснял. И в этом была вся трудность. Потому что запрет был верен, а последствия запрета были хуже того, что он предотвращал.

* * *

Кутыгина я нашёл ночью, на его вахте. Он стоял у нактоуза, и книжка его лежала тут же. Он поглядел на меня, не удивившись.

— Андрей Ильич.

— Фёдор Иванович, дозвольте вопрос не по службе.

— Дозволяю.

— Объясните мне про Нептуна.

Он повернулся ко мне.

— Что именно?

— Всё. Я про это ничего не знаю и оттого не понимаю, что нынче случилось.

Кутыгин помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда с начала.

Он объяснял четверть часа, и объяснял толково. Нептуна выбирают не по чину и не из офицеров. Выбирают сами, из старых матросов, и обыкновенно это тот, кого и так слушаются. Свита из таких же. И на два часа матрос в жестяной короне отдаёт приказы офицерам, и офицеры их исполняют, и в этом вся суть.

— Отчего в этом суть?

— Оттого, что это единственный день в году, когда так можно, — сказал Кутыгин. — И оттого его ждут.

— А грамота?

— Её дают тому, кого окрестили. От руки, с подписью Нептуна, с печатью из сургуча, — он усмехнулся. — У меня своя лежит. Четвёртый год.

— Она чего-нибудь стоит?

— Ровно ничего, — Кутыгин пожал плечами. — Только всякий, у кого её нет, два года зовётся сухопутным. И это, Андрей Ильич, обиднее, чем кажется.

— А офицеры?

— Те откупаются. Ставят вино на команду, и их не трогают.

— И вас откупали?

— Меня нет. Меня крестили, и крестили в четырнадцатом году, на «Суворове».

— И как?

— Скверно, — сказал Кутыгин. — Я тогда был мичман двадцати шести лет и полагал себя человеком серьёзным.

Он рассказал, и от этого человека я ничего подобного не ждал. Как упирался. Как пробовал ссылаться на чин, и как ему сказали, что чин остался на той стороне линии. Как его вытащили из каюты за ноги. И как он после сидел мокрый, в смоле, и ему было стыдно до слёз.

— А назавтра? — спросил я.

— А назавтра со мной стали разговаривать иначе. Вот тогда я и понял, за что плачу.

Он поглядел на воду.

— Фёдор Иванович, я хочу пойти к капитану.

— Не ходите.

— Отчего?

— Оттого, что вы придёте и скажете, что людям надо веселье, — Кутыгин поглядел на меня. — И он вам ответит, что людям надо дойти до Рио живыми. И будет прав.

— А с чем идти?

— С тем, чего он не отбросит. Он отбросит «весело», «обычай» и «обидно». Он не отбросит одного.

— Чего?

— Того, что вы у него единственный, кто считает.

— То есть?

— Вы к нему уже ходили дважды, — сказал Кутыгин. — И оба раза со счётом. Пять ударов за три дня. Пятнадцать человеко-дней. Вот и нынче идите со счётом. Скажите, во что ему обойдётся запрет.

— А во что он обойдётся?

— Это вы мне скажите. Вы лекарь.

Он не пошёл к капитану сам, хотя мог. Он не стал просить за команду и не стал спорить с Филатовым. Он взял меня и повернул в нужную сторону, объяснив, чем зарядить.

И на этом отошёл.

— Фёдор Иванович, а вы отчего сами не пойдёте?

— Оттого, что меня он выслушает как офицера, — сказал Кутыгин. — А вас как лекаря. И это разные веса.

* * *

Головнин принял меня в третьем часу пополудни.

— Ваше высокоблагородие, я пришёл сказать, что запрет ваш правильный.

Он поднял на меня глаза.

— Вот как.

— Так точно. И я его разобрал по пунктам, и всякий пункт подтверждаю.

И стал перечислять. Ванты и переломы. Двойная чарка с утра и драки. Помои в купель и гниение ран. Держание под водой. Смола и обруч.

Пять пунктов, коротко, и по всякому назвал последствие. Капитан слушал и ждал. Я видел, что он ждёт, и знал чего. Он ждал, когда я начну просить.

— И что дальше? — спросил он наконец.

— А дальше я прошу вас выслушать вторую половину.

— Слушаю.

— Ваше высокоблагородие, запрет обойдётся нам дороже потехи.

Головнин откинулся.

— Считайте.

— Третья неделя штиля. Работы вполовину против обычного. Жара, в которой нельзя спать. За спиной спорынья, от которой у двадцати шести человек до сих пор немеют пальцы.

— Дальше.

— За нынешний день ко мне пришли двое с пустяками, каких не носят. За обедом на баке говорили тише обыкновенного. Отвечают односложно.

— Это наблюдения, а не счёт.

— Это счёт, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Я так болезни ищу. Отдельно всякое ничего не значит, а вместе складывается. И складывается вот во что. Через неделю у нас драка в трюме. Через две порча имущества. Через три доносы.

— Это вы откуда знаете?

— Из прежней службы, — сказал я. — Я это видел.

Соврал я ровно наполовину. Видел я это в прошлой жизни, и видел в закрытых местах, где люди сидят вместе подолгу и им нечем себя занять. А закон там один и тот же, потому что и люди те же.

— Допустим, — сказал Головнин. — И что вы предлагаете? Разрешить то, что я запретил?

— Нет. Я предлагаю другое. Не праздник, ваше высокоблагородие. Размеченное.

— Что значит размеченное?

— Значит, что всё, чего вы опасались, вычеркнуто, а обычай остался.

Я изложил