Через океан - Игорь Алмазов

по пунктам, потому что готовил с ночи. Купель на палубе, на виду. Парусина между бочками, воды по колено. Окунание с рук, а не с головой. Двое держат, один окунает, и держат за плечи, и держат считая. Вода чистая забортная. Ничего в неё не льют. Время от склянок до склянок, два часа, и ни минутой больше.

Вахтенные не участвуют вовсе. Чарка после, а не до, и обыкновенная. И список тех, кого не трогать, за моей подписью.

Головнин читал долго. Потом положил лист и стал глядеть в окно, и глядел, я думаю, с минуту.

Я стоял и ждал.

— Вершинин.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Кто будет отвечать?

Вот это был весь вопрос, и я его ждал.

— Я.

— Не медицинская часть. Не штаб-лекарь. Вы.

— Я, ваше высокоблагородие.

— Ежели кто-нибудь утонет в вашей парусине или сломает руку, спрошу с вас.

— Понимаю.

Головнин помолчал.

— Тогда так, — сказал он. — Быть по сему. И вот что. Креститься пойдёте первым.

Я поднял голову.

— Ваше высокоблагородие…

— Вы меня не поняли, — он поглядел на меня без всякого выражения. — Это не милость и не потеха. Это цена.

— Какая цена?

— Такая. Вы у меня выторговали разрешение и взяли на себя ответ. — Головнин поднялся. — Стало быть, вы идёте первым, и вся команда это видит. Ежели вы сперва пошлёте туда других, а после подойдёте сами, вам этого не простят. А ежели пойдёте первым, всё прочее пройдёт гладко.

— Понял, ваше высокоблагородие.

— Не думаю, что поняли. Но сделаете.

* * *

Филатову я нёс распоряжение сам. Шёл я к нему и заранее морщился.

Человек вчера утром отменил праздник четырьмя фразами. Нынче я иду к нему с бумагой, по которой праздник разрешён через его голову. И я готовился к тому, что он улыбнётся и скажет что-нибудь приятное, от чего мне станет противно.

А вышло иначе. Он прочёл бумагу. И сказал одно слово.

— Хорошо.

И стал распоряжаться. Следующие двадцать минут я стоял и учился. Он позвал вахтенного офицера, писаря и Евдокимова, и стал говорить, и не сказал ни слова о том, отчего и зачем.

Только расписание. Первое. Кто стоит у руля, у помпы и на баке, тот к потехе не касается вовсе. Поимённо, шесть человек. Второе. Купель ставить на шкафуте, у грот-люка, где палуба ровная и нет комингсов. Воды по колено, и мерить палкой, и палку заготовить нынче же. Третье. Двое дежурят трезвыми. Не абы кто, а Наумшин и Тихонов, и чарку им после всех.

Я тогда не понял, отчего он назвал марсового Наумшина, а не кого-нибудь из унтеров.

Четвёртое. Начало по склянкам, конец по склянкам, и колокол бьёт сам боцман. Пятое. Где кончается потеха. За грот-мачту не заходить, на ванты не лазить, к шлюпкам не подходить.

Я слушал и понимал, что он сделал то, чего я не сделал бы. Я написал, чего нельзя. А он расписал, что будет. Кто где стоит, где граница, кто трезвый, когда кончится и по какому сигналу.

Запретить умеет всякий. Предусмотреть умеет старший офицер.

Мою записку о больных он взял и прочёл, и не сказал ни слова. Я приготовился объяснять, отчего Рогова нельзя, отчего обваренных нельзя и отчего нельзя Тихонова. А он прочёл, кивнул и передал писарю.

— Перепиши и вывеси у грот-люка.

И всё. Ни разу не улыбнулся. Ни одного слова о том, что вчера он это отменял, а нынче расписывает. И никому не испортил настроения, потому что все его распоряжения были про порядок, а не про запрет.

* * *

Новицкий поймал меня на трапе.

— Вершинин. Список.

— Я подал, ваше благородие. Филатову.

— Устно?

— Письменно.

— Покажите.

Я показал копию. Он прочёл и вернул.

— Мало.

— Как мало?

— Так, — штаб-лекарь сел на ступеньку. — У вас тут четверо. Рогов, трое обваренных. А их больше. Бабин. Грыжа паховая, вправляется сама, а в холодную воду ему нельзя, натужится и ущемит. Садовой, то же самое, только справа.

Я не знал ни того, ни другого.

— Южиков и Яковлев, оба после спорыньи и оба из тех, у кого до сих пор не отпустило. Этих в воду не надо, у них кровь и без того к краям плохо идёт. Константинов, у него после Портсмута шумит в ухе, и он этого не говорит никому. Я сам заметил.

— Отчего он мне не сказал?

— Оттого, что боится, что глухим объявят.

Насчитал он одиннадцать человек, из которых я знал пятерых. Я три месяца веду лист на всякого больного и горжусь своим порядком. А этот человек, который ничего не записывает, держит в голове сто двадцать девять фамилий с их болячками. И держит по три года.

— Ваше благородие, отчего вы мне про них не говорили?

— Оттого, что вы не спрашивали. Вершинин, я не за праздник и не против. Мне всё равно.

— А что тогда?

— А то, чтоб фамилии были записаны до, а не после, — сказал Новицкий. — После их тоже запишут. Только другим почерком.

* * *

Праздник начали в одиннадцать. Ударили склянки, и боцман ударил ещё раз, и с бака двинулась процессия.

Вышло оно куце. Ни колесницы, ни свиты в два десятка, ни всего того, о чём мечтал Прошка три дня.

Нептун шёл пешком. Корона у него была из пакли, выкрашенной суриком, и сидела набок. Борода из распущенного троса, та самая, недошитая, и дошита она была наспех. Трезубец из остроги, обмотанный тряпьём. Свиты четверо, вымазанных сажей.

И оттого, что вышло куце, оно оказалось настоящим. Когда делают пышно, всякий понимает, что играют. А тут играть было нечем, и оттого играли всерьёз.

Нептуном шёл марсовый Наумшин. Его выбрали сами, и выбрали за час, и я после узнал, что Евдокимов от короны отказался наотрез, сказав, что боцману в потехе главным быть невместно.

И тут я вспомнил, как накануне Филатов назвал его первым из трезвых. Старший офицер знал, кого выберут, за сутки до того, как выбрали. И сделал так, чтобы человек в короне был единственным трезвым на палубе.

Купель стояла на шкафуте. Парусина между двумя бочками, воды по колено, и мерная палка лежала рядом, с зарубкой на четырнадцати дюймах. Наумшин, проходя, поглядел на воду, потом на зарубку, и велел отчерпать. Я этого