Через океан - Игорь Алмазов

— Кто тебе это сказал?

— Дык все говорят. Кто через линию ходил, все. И вот он некрещёных не любит. Кто первый раз идёт, того надо покрестить, и тогда пропустит. А не покрестить, так может прибрать.

— Как прибрать?

— Дык к себе, — Прошка серьёзно перекрестился. — Утянет и всё.

Тут я чуть не засмеялся, потому что перекрестился он по-православному, говоря про языческого бога, и не заметил в этом ничего.

— Прохор, а Нептун-то кто?

— Дык царь морской.

— А водяной?

— И водяной, — согласился он. — Он же и есть.

— Один и тот же?

— А кто ж ещё? — удивился Прошка. — Он в море Нептун, а у нас, в Тверской губернии, водяной. Дед сказывал.

Поправлять я не стал. Человек этот выучил грамоту до складов, месяц глядит картинки в английском руководстве и накладывает лубки лучше иного фельдшера. А в голове у него римский бог сидит в одном омуте с тверским водяным, и оба крещёные. И это не глупость, а то, из чего сделан человек, и трогать его значило бы обидеть ни за что.

— И как крестят?

— Дык купель ставят. Парусину натянут между двумя бочками, воды нальют забортной.

— И?

— И макают. С головой. И держат.

— Долго держат?

— Дык сколь Нептун велит, — Прошка пожал плечами. — Он же царь, он и решает.

Это я запомнил первым.

— Дальше.

— А дальше бреют, — он оживился. — Мылят смолой, а после обручем скребут. Обручем-то не больно, он тупой. А смола не отмывается потом дня три.

— Смолой?

— Дык для смеху.

— Чарку дают?

— Дают, — Прошка просветлел. — Двойную дают, и дают с утра, чтоб веселее.

— С утра?

— Дык, а как же.

— А в воду что льют?

— Как что?

— Ты сказал, забортную наливают. А ещё что-нибудь льют?

Прошка задумался.

— Дык уксусу льют. И помоев с камбуза, ежели есть.

— Зачем⁈

— Для духу, — объяснил он. — Чтоб крепче было. Оно ж потеха. И ещё на ванты подымают.

Я поднял голову.

— Кого подымают?

— Дык кого Нептун велит. Подымут на салинг и там окатят из ведра.

— Зачем на салинг?

— Дык чтоб сверху.

Я сидел и молчал. В эту минуту я слушал уже не про обычай. Я слушал перечень.

Держать под водой, сколько велит человек в жестяной короне. Мылить смолой и скрести железным обручем. Двойная чарка с утра. Помои и уксус в купель. И пьяных людей на ванты. Пять пунктов, и всякий из них я мог разобрать по своей части и назвать, чем он кончится.

А Прошка рассказывал это как весёлое.

— Прохор.

— Что?

— Ты сам через линию шёл?

— Не, — он помотал головой. — В первый раз.

— Стало быть, и тебя будут.

— Дык и меня, — он ухмыльнулся во весь рот. — А как же. Вашбродь, а я вам ещё скажу.

— Говори.

— Только вы не сказывайте никому.

— Не скажу.

Прошка оглянулся на дверь.

— Одного нашего покрестят как следует.

Тут я насторожился.

— Это как «как следует»?

— Дык не по обычаю, — служитель замялся. — По злобе.

— Кого?

— Не знаю.

— Прохор.

— Правда не знаю, вашбродь! — он поглядел на меня честными глазами. — Я слыхал, как двое говорили. Что, мол, ужо покрестим одного как следует. А кого, не назвали.

Я сидел и разбирал это. Сто двадцать девять человек третью неделю сидят в штиле, в духоте, после спорыньи, при вполовину убавленной работе. А завтра им дают день, когда матрос в короне командует офицерами и когда всякого можно законно макнуть в воду. И в этот день у кого-то будет случай.

— Прохор, а вы это кому-нибудь говорили?

— Кому?

— Господам офицерам.

Он даже испугался.

— Дык что вы, вашбродь! Это ж потеха. Об ней не докладывают. А вас, вашбродь, тоже ведь будут?

Я не ответил.

* * *

Филатов объявил на другое утро. Он вышел на шканцы в восьмом часу, при обыкновенном разводе, и сказал четыре фразы.

— Завтра переходим экватор. По сему случаю праздничный обед и по чарке вина. Никаких купелей. Никого на ванты. Вахты нести как обычно.

И всё. Он сказал это ровно тем же голосом, каким минуту назад распорядился насчёт фор-марселя. Ни объяснений, ни «капитан не велел», ни единого слова, отчего так.

И повернулся к вахтенному офицеру по другому делу.

А палуба приняла молча. И молчание было хуже всего, что я слышал на этом корабле. Ропот я слышал. Ропот идёт гулом, его слышно, и боцман на него рявкает, и через минуту оно кончается.

А тут не было ничего. Сто двадцать девять человек выслушали и разошлись по работам, и работали весь день, и работали хорошо.

Прошка стоял у грот-люка с недошитой бородой в руках. Стоял и держал её на весу, и глядел на Филатова, и, когда тот отвернулся, сунул её под рубаху и пошёл.

Я стал смотреть за людьми, и смотрел не на настроение, потому что настроение мерить нельзя. А мелочи мерить можно.

Первое. Как разговаривают. За обедом на баке стало тише, разговоры пошли короткие, и смеялись реже. Второе. Как двигаются. Люди стали медленнее, и это не лень, а разница, которую видно только со стороны. Третье. Как отвечают. Я обошёл своих больных и получил односложное. И четвёртое, самое скверное. За этот день ко мне пришли двое с пустяками. Один с занозой, которую можно было вынуть самому. Второй с потёртостью, которую он терпел неделю и вдруг решил показать.

А встревожило это меня вот отчего. Человек идёт к лекарю с пустяком, когда ему хочется, чтоб его пожалели.

* * *

Я сидел вечером над журналом и разбирал, чем такое кончается. Не бунтом. Бунт есть вещь редкая и требует вожака.

Через неделю двое подерутся в трюме из-за места для койки. Через две кто-нибудь испортит чужую вещь и не признается, и станут искать, и найдут не того. Через три пойдут доносы, потому что в тесноте человек, которому плохо, начинает сводить счёты. А через месяц выйдет то, чего уже не соберёшь, и никто не вспомнит,