Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Он выбрал, с кого начать. Начать он решил с венгра.

Венгр казался Даллесу самым слабым звеном круга, самой податливой из пяти дощечек. Народ гордый, самолюбивый, с большими обидами и малыми возможностями, ещё недавно упиравшийся, входя в этот круг, такой, рассчитал Даллес, скорее прочих клюнет на деньги, особенно ежели поднести их умело, под разговоры о свободе, о независимости, о том, что негоже великому венгерскому народу быть у Москвы на побегушках, хлеб растить да глину копать, когда Запад предлагает ему золото и место среди цивилизованных наций.

Подъезжали к венгру тихо, не в лоб, Даллес дела в лоб не делал, через нейтралов, через третьи руки, через людей, у которых не было ни званий, ни верительных грамот, а было только умение вовремя сказать нужное слово нужному человеку. Сулили щедро. Кредит, помощь, машины, всё то, чего венгру недоставало и о чём он, обиженный своей «сохой», как знал Даллес из донесений, роптал.

И вот теперь пришёл ответ, и ответ этот Даллес перечитывал второй раз, и не понимал.

Венгр не клюнул: не то чтоб отказал прямо, гордо, хлопнув дверью, нет, венгр был вежлив, уклончив, благодарил за внимание, тянул. Но за всей его уклончивостью Даллес, человек опытный, читал ясно: не пойдёт. Взял в Москве. Донесение говорило коротко: русские, прознав про американский подход — а они прознали, конечно, у них всюду глаза, перебили посул своим. Дали венгру завод. Не кредит под кабалу, а завод, общий, на его собственной земле, в собственность. И венгр, посчитав, выбрал завод.

Даллес отложил бумагу и долго сидел, глядя в окно на сытую американскую осень.

Он не понимал, и это было хуже проигрыша. Он предложил больше. Он предложил, если считать в чистых деньгах, куда больше, чем дала венгру нищая Москва. Америка была богаче Москвы во сто крат, и посул её был жирнее московского. А венгр выбрал московское. Отчего? Не дурак же он, венгр, чтоб не сосчитать, где больше.

И, сидя так, глядя в окно, Даллес наконец сосчитал сам, и, сосчитав, понял, и от этого понимания ему сделалось не по себе.

Дело было не в том, кто больше даёт. Дело было в том, что русский связал своих не деньгами, а иначе, так, что деньгами их было уже не отвязать.

Даллес развернул перед собой на память всё, что знал про этот русский круг, и теперь, задним умом, увидел его устройство целиком, и оно было дьявольски умно. Русский не просто раздал деньги и посадил гарнизоны, это Даллес сумел бы перебить, гарнизон можно выкупить, деньги перекрыть большими деньгами. Русский сделал хитрее. Он сшил хозяйства пяти стран так, что они уже не могли жить порознь. Завод венгра теперь работал на русский рынок и без русского рынка вставал. Станки венгру шли из круга, сырьё — из России, сбыт — в круг. Армия его была сшита с русской, план — общий. Всё, чем венгр нынче жил, было завязано на круг, вросло в него корнями. И выйти из круга венгру значило не просто отказаться от русской дружбы, значило обрубить себе все корни разом, остановить заводы, потерять рынок, остаться голым посреди Европы с американскими деньгами в кармане и без всего прочего. А деньги, они хороши, когда есть на что их тратить, когда есть куда продавать и откуда покупать; а ежели ты обрубил все связи, то и деньги твои — бумага.

Вот отчего венгр не клюнул. Не оттого, что мало посулили, а оттого, что уйти к посулу было для него дороже, чем остаться при малом. Русский устроил так, что его союзнику невыгодно было бежать, не запретил бежать, не запугал, а сделал бегство разорительным. И против этого американские миллиарды оказались бессильны, потому что миллиарды перекупают верность, а тут была не верность, а нужда, вросшая корнями, а нужду деньгами враз не перешибёшь.

Даллес усмехнулся невесело, признавая ход противника, как признаёт хороший шахматист чужую сильную комбинацию, даже проигрывая ей.

Это уже было однажды, вспомнил он. Уже обжигались. Там, с Италией, в прошлую пору, когда думали удержать союзника силой, а после — когда думали, что и бомба даёт вес за столом. И вывели тогда горькое правило: бомбой нельзя удержать союзника, союзник держится не страхом. А теперь выходило и второе к нему, парное: и деньгами нельзя переманить союзника, если он связан не деньгами. Русский связал своих не тем, что можно перекупить, и оттого его круг оказался не по зубам ни бомбе, ни доллару.

С этим неприятным знанием Даллес и пошёл к президенту.

Президент принял его у себя, один. Это был немолодой, суховатый человек в очках, из тех, кого не запоминают с первого раза, попавший в своё высокое кресло не по выбору, а по смерти предшественника, и просидевший в нём уже не первый год, обжившийся, но так и не научившийся любить это кресло. Он был человек считающий, недоверчивый, четыре года до того ловивший военных на приписках и оттого не веривший никакому громкому докладу, а веривший только цифрам и фактам. Даллеса он ценил за ум, но и приглядывал за ним, как приглядывал за всеми умными.

— Ну, — сказал президент, когда Даллес сел. — Что венгр? Взял наши деньги?

— Не взял, господин президент, — сказал Даллес прямо, потому что вилять перед этим человеком было бесполезно, тот вранья не терпел. — Русские перебили. Дали ему завод. Он остался в круге.

Президент помолчал, снял очки, протёр, надел снова.

— Стало быть, деньги не сработали, — сказал он ровно. — А вы мне обещали, Даллес, что деньги сработают. Что нищего мы купим, где сытого не купили.

— Обещал, — не стал отпираться Даллес. — И ошибся. Не в деньгах ошибся, господин президент, — деньги наши больше московских, тут я не просчитался. Ошибся в том, что думал: их союзник свободен и его можно перекупить. А он не свободен. Русский его так связал, что тот и рад бы взять наши деньги, да не может: возьмёт — потеряет больше. — И он изложил президенту всё то, что понял давеча у окна: про сшитые хозяйства, про вросшие корни, про то, что русский сделал бегство разорительным, а не запретным.

Президент слушал внимательно, не перебивая, по своей счётной привычке взвешивая каждое слово. Дослушав, помолчал.

— Хитро, — сказал он наконец, без всякого восхищения, а как отмечают трезвый ход противника. — Значит, деньгами мы их круг не расковыряем. Во всяком случае, не скоро и не так просто.

—