Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Глава 6

Твердый рубль

Денег к концу войны развелось в стране без счёта, а весу в них осталось чуть, и Сталин знал это давно, да до поры терпел, потому что на войне не до денег. Война сама себе закон: ей нужны снаряды, хлеб, солдатские сапоги, а крепкий рубль ей без надобности, рубль на войне печатают, сколько велит фронт, и не спрашивают, чем это отзовётся после. Вот и напечатали. За четыре года станок в Гознаке не остывал, и лёгкой этой, ничем не подпёртой бумаги набралось куда больше, чем было на неё товару, и оттого деньги эти обесценились, полегчали, как лёгок бывает разбухший в воде хлеб: с виду его много, а сытости в нём нет.

Теперь война кончилась. И то, что на войне терпелось, в мире терпеть стало нельзя.

Сталин это видел по цифрам, что ложились ему на стол, но ещё вернее — по тому, как жил на эти деньги простой человек. Была в стране двойная цена, и в этой двойной цене пряталась вся беда. По карточке, по пайку, хлеб и прочее шли дёшево, по довоенной почти цене, но карточка давала мало, впритык, чтоб не помереть. А что сверх карточки, что на рынке, на базаре, в коммерческом магазине, то шло дорого, в разы дороже, и вот эту-то дорогую цену и заламывал рынок, потому что товару было мало, а денег на руках много. И выходило, что рабочий получал свою честную получку, а купить на неё сверх пайка почти ничего не мог: понесёт на базар, а там за буханку ломят столько, что вся получка тает на глазах.

А кто на этой двойной цене жирел, того Сталин тоже знал. Спекулянт. Тот, кто скупал дешёвое и перепродавал дорогое, кто сидел на мешках наличности, скопленной за войну на чужой нужде, на голоде, на карточке, перекупленной у голодного за полцены. Пока стоял этот бардак с деньгами, спекулянт был царь: у него мешок, а мешок в такое время сильнее головы и рук. Рабочий с получки жил впроголодь, а мешочник, ничего не производя, катался как сыр в масле, потому что держал в кулаке ту самую лёгкую, разбухшую деньгу, которой у него было навалом.

Это надо было кончать. И Сталин решил, что кончать будет теперь, этой осенью, чтоб к зиме управиться, а под Новый год встать уже на твёрдую ногу. Он вызвал Зверева.

Зверев приехал вечером, с портфелем, и портфель у наркома финансов был не то что у иных, не для важности, а рабочий, потёртый, набитый бумагами так, что застёжки не сходились. Был Зверев человек сухой, костистый, немолодой, с лицом усталым и упрямым, из тех счётных людей, что цифру любят больше слова и словам не верят, покуда не сойдётся баланс. Он и говорил как считал, скупо, по делу, без округлостей, и Сталин его за это ценил: Зверев не льстил, не бодрился попусту, а клал на стол то, что есть, хоть бы оно было и неприятно.

— Садись, Арсений Григорьевич, — сказал Сталин, не за столом ещё стоя, а у длинного приставного, на котором нарочно к этому вечеру расчистили место. — Раскладывайся. Разговор будет долгий и не гладкий. Про деньги.

Зверев сел, щёлкнул застёжками, стал доставать бумаги, раскладывать их по столу в понятном ему одному порядке, и по тому, как он это делал, обстоятельно, не спеша, видно было, что про деньги он готов говорить хоть всю ночь, потому что деньги были его забота, его боль, его бессонница.

— Про деньги так про деньги, — сказал он. — Деньги, товарищ Сталин, у нас плохие. Я это докладывал и год назад, и полгода. Их много, а стоят они мало. Пока война шла, я молчал: не время. А теперь скажу прямо: так дальше нельзя. Рубль надо лечить, и лечить резать, а не примочками.

— Резать, — сказал Сталин, и это ему понравилось, потому что и сам он думал резать. Он подошёл, сел напротив, отложил трубку. — Вот и давай резать. Ты мне выкладывай, как ты это видишь, а я послушаю и поспорю. Только уговор: не жалей меня хорошими новостями. Я хочу знать, где будет больно и кому.

Зверев кивнул, будто только того и ждал, придвинул к себе первый лист.

— Больно будет, — сказал он. — Без этого не выйдет, сразу говорю. Лечить будем так: старые деньги меняем на новые. Печатаем новый рубль, крепкий, обеспеченный, и меняем на него старый, гнилой. Но меняем не один к одному, иначе весь смысл пропадёт: было гнилых десять, стало крепких десять, а толку что. Меняем так, чтоб лишнее, дутое, из оборота вычистить. Наличные деньги, те, что на руках, что в мешках, — их меняем по-жёсткому. За десять старых рублей — один новый.

— Десять к одному, — сказал Сталин. — Круто.

— Круто, — согласился Зверев, не отводя глаз. — По наличным круто, нарочно круто. Потому что в наличных-то вся зараза и сидит. Кто честно работает, тот наличность в кубышке не держит, ему её держать не с чего: получил получку, прожил, снова ждёт. А кто на мешках сидит, у того всё в наличных, в бумажках, потому что мешочнику в банк нести нельзя, в банке спросят, откуда. Вот и выходит: ударим по наличным десять к одному — ударим по мешочнику. У него мешок был силой, а станет бумагой. За ночь.

Сталин слушал, и это ему было по душе, но он нарочно не показывал, а искал, где тонко.

— По мешочнику ударим, — сказал он. — Хорошо. А рабочий? Ты говоришь, честный наличность не копит. А если скопил? На нужду, на чёрный день, старуха какая под половицей держит гробовые, мужик на корову складывает. Он тебе не спекулянт, а под нож попадёт тот же. Десять к одному и его срежет. Как быть с ним?

— А вот тут второе, — сказал Зверев и придвинул другой лист. — Вклады. Кто деньги держит не в кубышке, а в сберкассе, на книжке, — тому льгота. Малый вклад меняем один к одному, полностью, копейка в копейку. Кто побольше отложил — тому уже с уступкой, но всё одно куда мягче, чем наличным. То есть смысл такой: держишь по-честному, на книжке, на виду — тебя не тронем, тебе бояться нечего. Держишь в мешке, втихую, — сам виноват, плати. Это