Рассвет новой эры - Роман Смирнов

где надо, отстаивал своё, и Сталин, где Зверев был прав по счётной части, уступал не споря, а где дело касалось не цифры, а человека, там стоял на своём и гнул к тому, чтоб везде, во всякой мелочи, выходило одно: жулику тяжело, работяге легко.

И чем дальше шёл разговор, тем яснее вырисовывалось из груды листов дело, крепкое, продуманное, злое к тому, к кому надо, и доброе к тому, кого берегли. Не подачка, а перелом: страна выходила из военной денежной разрухи на твёрдую ногу, и выходила так, чтоб первый же шаг этой твёрдой ноги пришёлся по мешочнику, а первая радость досталась тому, кто честно отработал войну и мир.

Под утро Зверев собрал свои листы, сложил в потёртый портфель, застегнул, на этот раз застёжки сошлись, потому что часть бумаг осталась у Сталина.

— Ну, с богом, что ли, — сказал он, вставая, и сам усмехнулся своему слову, потому что в бога не верил, а сказалось само, от важности дела. — Задали вы мне работы, товарищ Сталин. Спать теперь не буду до самого Нового года.

— И не спи, — сказал Сталин без всякой жалости, но и не зло, а как говорят человеку, которому доверили большое. — Выспишься после. Это, Арсений Григорьевич, такое дело, за которое не спать не жалко. Иную реформу народ и не заметит, а эту запомнит. Внуки твои будут знать, что был твёрдый рубль и была отмена карточек. За такое и ночей не жаль.

Зверев ушёл, унося в портфеле начало большого перелома, а Сталин остался в кабинете один и сразу придвинул чистый лист. Он стал писать приказ о тайне, коротко, жёстко, теми глухими словами, какими пишут про дело, где всякая обмолвка равна измене, а внизу, отдельно, для памяти, пометил, кого над этой тайной поставить. До Нового года оставалось меньше, чем нужно на такое дело, и потому медлить было нельзя ни дня.

Глава 7

Самая большая армия в мире возвращалась домой, и это было дело не менее трудное, чем сама война, а по иным статьям и труднее, потому что войну эту армия выиграла, а всякий победитель, идущий с войны домой, ждёт, что дома его встретят по-победному, и горе тому хозяину, который встретит его худо.

Сталин думал об этом всё чаще по мере того, как одна за другой шли к нему сводки о демобилизации. Цифры были огромные, такие, что за ними уже не виделось людей, а виделась стихия: миллионы, эшелоны, потоки, катящиеся с запада на восток, из Германии, из Польши, из недавних окопов — по домам. И вот эта-то стихия, если пустить её самотёком, могла натворить бед не меньше вражеского прорыва.

Он это видел ясно, яснее иных, кто радовался одному тому, что война кончилась и солдат едет домой. Едет, да. А куда едет? В ту деревню, где мужиков повыбило, где его, может, и ждут, а работать негде, потому что и лошадей нет, и хозяйство порушено. Или в тот город, где его угол за войну заняли, где на завод не враз возьмут, где жить негде, кроме барака. Отвоевал человек четыре года, шёл на смерть, брал чужие столицы, а вернулся — и оказался лишним, неприкаянным, с медалями на груди и без крыши над головой. Вот из таких, обиженных, обманутых в своём законном ожидании, и заводится в стране самая опасная закваска. Не из голодных даже, а из оскорблённых. Потому что голодного накормишь, и он утих, а оскорблённый победитель помнит долго.

Сталин знал, что так бывало не раз в истории, и знал наперёд, чем это грозит, и оттого положил себе, что вот этого — армии, брошенной после победы на произвол, — он не допустит. Победителя надо встретить. Не речью, речь он и сам себе скажет, а делом: жильём, работой, местом в жизни. И встретить не как-нибудь, а обдуманно, наперёд, покуда стихия ещё катится, а не после, когда она уже разлилась.

Времени было в обрез. Зима стояла на пороге, а зима — плохой советчик человеку без крыши: летом бесприютный перебьётся, зимой затоскует и озлобится вдвое. Значит, главные волны надо было встретить до холодов, успеть подвести под них и дома, и работу, покуда не ударили морозы и не развезло дороги. Оттого Сталин и торопился, и оттого вызвал того, кто держал в голове всё хозяйство страны разом.

Он вызвал Вознесенского.

Вознесенский был из молодых, из тех, кого Сталин двигал вверх за ум, и ум у него был особенный, плановый, счётный, обнимавший разом всё хозяйство страны, как шахматист обнимает взглядом доску. Он держал в голове балансы: сколько чего производится, сколько куда идёт, где недостача, где излишек, и говорил цифрами так же свободно, как иной словами. Но был у него, при всём уме, один изъян, который Сталин за ним примечал: Вознесенский любил свой план, как мать любит дитя, и всякое вторжение в план, всякую ломку его стройности переносил болезненно, будто трогали живое.

Пришёл он с папками, с готовыми выкладками, разложил, стал докладывать обстоятельно, по-плановому, и по всему было видно, что демобилизацию он просчитал, вписал в баланс, свёл концы.

— По людям картина такая, товарищ Сталин, — говорил он, водя карандашом по своим таблицам. — Отпускаем по очереди, по возрастам, старшие первыми. Баланс рабочей силы у меня сходится: столько-то станет к станку, столько-то в деревню, столько-то в стройку. План принимает всех, места расписаны.

— План принимает, — сказал Сталин, слушавший стоя, у окна. — А человек? Ты мне, Николай Алексеевич, про баланс, а я тебя про человека спрошу. Вот отпустил ты его по возрасту, старшего первым. Приехал он в деревню. А там что? Изба цела?

— Про избу в балансе не значится, — сказал Вознесенский, чуть сбитый. — Баланс — он по труду, по головам, по тому, кто где нужен производству.

— Вот то-то и оно, что по головам, — сказал Сталин, и в голосе его не было раздражения, а был тот терпеливый нажим, каким втолковывают умному человеку то, что он по уму своему проглядел. — А голова эта, Николай Алексеевич, к телу приделана, а тело жить хочет не в балансе, а в избе. Ты мне баланс свёл красиво, а он у тебя сойдётся на бумаге и рассыплется на деле. Потому что ты человека отправил, куда план велит, а спросил ли, есть ли ему там где голову приклонить да чем руки занять? Не спросил. У тебя он единица, а он мужик с медалью, и он тебе этого не простит. Ты вдумайся,