Рассвет новой эры - Роман Смирнов

обмениваясь любезностями, и гость всё вёл к одному: Италии пора определиться, пора глядеть на запад, пора не тянуть с Москвой, от которой, между нами, всё равно ничего, кроме бедности и большевизма, не дождёшься. Чиано кивал, улыбался, соглашался в общем и уходил в частностях, а сам ждал, когда гость коснётся того единственного, что Чиано и было важно. И гость не коснулся. Ни разу, ни словом не помянул он Мальты, Туниса, Корсики, Ниццы — всего того, чем Италия жила и дышала. Говорил о деньгах, о рынках, о цивилизации, а про итальянскую добычу молчал, обходил, будто её и не было.

И вот это молчание сказало Чиано больше всех сладких речей.

— Позвольте один вопрос, по-дружески, — сказал он наконец, отставив бокал, и голос его чуть переменился, стал деловым. — Вот вы зовёте Италию на запад, в семью. Прекрасно. Но за одним столом с нами в этой семье сядут, если не ошибаюсь, и Лондон, и Париж. А у нас с ними, знаете ли, есть небольшой имущественный спор. Мальта. Тунис. Корсика. Ницца. Мелочи, разумеется, но нам они дороги. Скажите прямо, друг мой: если Италия придёт к вам, — за нею это останется? Или Лондону с Парижем всё же вернут их игрушки?

Гость чуть замялся, и этой заминки, короткой, в один вздох, Чиано хватило. Американец заговорил округло, о том, что все спорные вопросы, разумеется, будут рассмотрены справедливо, в духе сотрудничества, что окончательные границы установит конференция, что не следует сейчас загадывать, что Америка, конечно, употребит своё влияние… — и чем округлее он говорил, тем яснее становилось Чиано, что за океаном Италии этих островов не гарантируют. Не могут. Потому что по ту сторону стола сидят обобранные Италией союзники Америки, и Америка своих старых союзников на итальянскую добычу не разменяет.

— Понимаю, — сказал Чиано мягко, не дав гостю договорить, чтобы не унижать его до прямого «нет». — Всё будет рассмотрено справедливо. Разумеется. Благодарю вас, вы были совершенно откровенны.

Гость ушёл, унося вежливое итальянское ничто, а Чиано остался и понял, что решать надо, и решать нынче же, потому что медлить с двумя женихами опасно: заждётся который — обидится.

К Муссолини он пошёл после ужина.

Дуче принял его в громадном своём кабинете, где нарочно всё было устроено так, чтобы входящий чувствовал себя малым: и даль до стола, и карта древней империи на стене, и сам хозяин за столом, крупный, тяжёлый, с выставленным подбородком, привыкший позировать даже перед зятем. Муссолини был в тот вечер в хорошем расположении, потому что быть предметом ухаживания двух величайших держав мира льстило ему несказанно, и он уже видел себя тем, кто, сидя посерёдке, играет гигантами, как играл когда-то, в лучшие годы, всей европейской политикой.

— Ну, граф, — сказал он с широким жестом, — оба ходят вокруг нас, и русский, и американец. Оба! Италия снова в центре мира, как ей и подобает. Мы будем торговаться. Мы возьмём у одного деньги, у другого — почёт, стравим их и снимем пенки. Пусть платят за право дружить с Римом. Как в добрые времена, Галеаццо!

— Стравить их — прекрасная мысль, дуче, — сказал Чиано осторожно, зная, что тщеславие тестя надо не гасить, а поворачивать в нужную сторону. — Но позвольте мне, как всегда, испортить вам удовольствие трезвостью. Торговаться хорошо, когда у обоих женихов товар один. А у наших — разный. И в этом вся суть.

— То есть? — Муссолини свёл брови, не любя, когда его грандиозные картины трогают частностями.

— Американец даёт деньги, — сказал Чиано и стал загибать пальцы, как считают лавочники, зная, что дуче эту приземлённость презирает, но слушает. — Деньги, кредиты, машины, место среди западных господ. Всё это приятно, всё это блестит. Но одного он нам не даёт и дать не может: он не гарантирует нам ни Мальты, ни Туниса, ни Корсики, ни Ниццы. Я спросил его прямо нынче — он замялся. И замялся не случайно. Потому что по западную сторону стола сидят англичанин и француз, у которых мы всё это отняли. Пойдём к американцу — сядем за один стол с обобранными. И через год, много через два, нас вежливо, под разговоры о справедливости, заставят вернуть всё до последнего острова. Останемся мы, дуче, с американскими долларами в кармане и без империи. Голый сапог, как прежде.

Муссолини помрачнел. Мысль отдать назад хоть камешек из добытого была ему нестерпима, потому что на этой добыче стояла вся его слава возродителя Рима.

— А русский? — спросил он глухо.

— А русский, — сказал Чиано, и вот тут в голосе его была уже не осторожность, а холодная убеждённость расчётливого человека, добравшегося до сути, — русскому наши острова не нужны. Ему нет дела ни до Мальты, ни до Ниццы, у него своих земель на треть мира. И потому он легко обещает оставить всё это за нами — ему это не стоит ничего, а нас привязывает намертво и вгоняет клин между нами и Западом на веки вечные, что ему только на руку. Он уже пообещал. Его голос на конференции — за то, чтобы вся наша добыча осталась нашей. Понимаете, дуче? Американец сулит деньги, но отберёт империю. Русский денег не сулит, но империю оставляет. А что дороже, деньги или империя, — уж вам ли, восстановителю римского величия, не знать.

Это была та единственная струна, на которой играть с Муссолини стоило, и Чиано на ней сыграл верно. Дуче выпрямился, подбородок его пошёл вперёд, глаза загорелись старым огнём.

— Империя, — произнёс он весомо, будто с трибуны. — Разумеется, империя. Что мне доллары, если у меня отнимут Мальту? Доллар приходит и уходит, а Мальта — это Рим, это море, это тысячелетие! Ни один настоящий римлянин не променяет моря на кошелёк лавочника.

— Именно так, дуче, — подхватил Чиано, пряча усмешку, потому что тесть, сам того не заметив, только что повторил своими громкими словами его, Чиано, лавочничий расчёт. — Стало быть, нам с русским по пути. Но тут есть тонкость, и большая.

— Какая ещё тонкость?

— Уговор наш с Москвой, — сказал Чиано, понизив голос, хоть в кабинете и не было никого, — таков: до конференции мы сидим тихо. Не переходим открыто на сторону русского, не вступаем ни в какие его союзы, но и под американца не ложимся. Нейтральны. Русский на этом стоял твёрдо, и русского в этом надо слушаться, потому что весь его голос на дележе — только за нашу тихость и