Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Так, час за часом, вырисовывалась из таблиц не прежняя мёртвая разнарядка, а живое, связанное дело: армия возвращалась туда, где её уже ждали и где всё было припасено загодя, и всё цеплялось одно за другое — завод давал панель и трактор, панель давала жильё, трактор давал хлеб, а солдат, встреченный жильём, работой и хлебом, давал стране то, дороже чего нет, — свою верность, свой покой, свои рабочие руки, не озлобленные, а благодарные.

Была ещё забота, о которой Сталин помнил, а плановик по своим таблицам мог и упустить: как солдата встретят в первый же час, на месте, когда он сойдёт с поезда. Мало приготовить ему где-то дом и работу — надо, чтоб он, сойдя, не тыкался сам по чужим порогам, не выстаивал очередей за справкой, а чтоб его встретили и повели: вот тебе, солдат, направление на завод, вот ордер на жильё, ступай. Чтоб держава шагнула ему навстречу первой, а не заставляла выпрашивать своё. Так Сталин и сказал Вознесенскому: заложи в план не одни дома и станки, а и то, чтоб на всякой узловой станции, куда прибывают эшелоны, сидел живой человек с бумагами наготове и встречал, направлял, устраивал. Стоит это немного, а решает много: встреченный по-доброму в первый час помнит эту доброту весь век, а брошенный в первый час свою обиду тоже не скоро забудет.

Когда с балансами разобрались вчерне и Вознесенскому осталось досчитывать частности, Сталин отодвинул бумаги и перешёл к тому, что считал не менее важным, чем сами цифры, — к людям, которым всё это ворочать.

— Считать ты будешь, Николай Алексеевич, а делать на местах кто станет? — сказал он. — Дело живое, огромное, по всей стране, и его не из Москвы вожжами править, а на местах должны быть люди, которые сами тянут. Не сторожа при плане, а такие, что схватят и повезут. Вот об этих людях давай.

Вознесенский был плановик, не кадровик, и в людях разбирался слабее, чем в балансах, но слушал внимательно, потому что видел: без людей его цифры мертвы.

— Есть у меня один на примете, — сказал Сталин, и было видно, что говорит о ком-то уже проверенном. — Молодой, с Урала. Я его нынче осенью посылал на завод, тот, что с брони на тракторы поворачивали. Дело было тяжёлое, директор упёртый, люди в обиде. А он приехал — и повернул, без крику, без ломки через колено, по-человечески, а завод пошёл. Показал себя. Такому уже можно доверить не завод, а поболее — целый край, где и демобилизация, и жильё, и заводы разом. Пусть тянет узел, а не нитку. Дорос.

Он говорил о Брежневе, хотя имени Вознесенскому не называл, потому что дело было не в имени, а в породе: Сталину нужны были такие, кого можно бросить на трудное и не стоять над душой, кто сам, своей хваткой, доведёт. Одного такого он испытал на Урале и остался доволен, и теперь готов был двинуть его выше, на дело покрупнее, — не в награду, награды Сталин раздавать не любил, а по расчёту: где человек потянул малое, там дай ему большее, покуда не сыщешь его настоящий предел.

— А для дела потише, для тайного, — прибавил он, вспомнив о том, что заводил накануне со Зверевым, — у меня другой на примете, иной породы. Тот, уральский, — открытый, хозяйственный, с ним завод поворачивать. А для тайны нужен цепкий, неразговорчивый, чтоб держал язык за зубами и другим не дал развязать. Такого я на днях приставлю к особому делу. Разные люди для разных дел, Николай Алексеевич, вот в чём вся наука с кадрами. Не всякого на всякое. Одного — ворочать открыто, другого — стеречь молча.

— А как вы их различаете, товарищ Сталин? — спросил Вознесенский, которому это было любопытно, потому что сам он людей различал плохо. — По чему видно, кто на что годен?

— По делу, — сказал Сталин. — Только по делу, больше никак. На словах всякий хорош, на бумаге всякий гладок. А ты дай человеку трудное, настоящее, и погляди, что он с ним сделает. Один сломается, другой отговорится, третий сделает, да криво, а четвёртый возьмёт и вывезет, да ещё так, что и не ждал. Вот четвёртого и двигай. Я потому и не сажаю сразу на большое, а сперва на трудное, но малое: там человек весь и виден, и не жалко, коли не выйдет. Вышло на малом — давай большое. Так, по ступеньке, и растёт настоящий работник, а не выскочка.

— Ты вот что, — сказал он ему напоследок об этом. — Ты свой ум плановый береги, он редкий. Но и к людям приглядывайся, не считай их за единицы в графе. Единица посчитается и уедет, куда велено, а человек — он либо потянет твой план, либо завалит, и никакой баланс тут не поможет, ежели ты человека не разглядел. Учись и этому. Пригодится.

— Буду учиться, — сказал Вознесенский, и сказал не для вежливости, а всерьёз, потому что понял, что ему указали на настоящий его пробел.

Они кончили за полночь. Вознесенский собрал свои перекроенные, потяжелевшие, но помудревшие таблицы, унося в них уже цельный, живой план возвращения, увязанный по людям, жилью, заводам и хлебу, по месяцам и по краям. Дело было сложено крепко: армия-победительница шла домой на всё готовое, встречаемая работой и крышей, и оттого возвращение это, грозившее стать бедой, оборачивалось силой.

Сталин проводил его и подошёл к карте, что висела на стене, к той, на которой лежала огромная, отвоёванная, замирённая страна. По ней с запада на восток шли сейчас, в эту самую ночь, эшелоны, полные людей, которые четыре года стреляли, а теперь ехали пахать, строить, точить, растить, и от того, встретит ли их страна как должно, зависело больше, чем от иного сражения. Теперь она встретит. Всё было сложено к тому, чтоб солдат сошёл с поезда не в пустоту, а на приготовленное: к работе, к крыше, к машине в поле, к своему месту в жизни. Не милостью встретит, а по праву победителя, — так, как этот победитель заслужил и как редко какая держава своего победителя встречала.

Глава 8

Рим

Чиано любил разглядывать карту Средиземного моря, потому что на этой карте была записана его удача, и удача немалая.

Он стоял перед ней нынешним осенним утром, в своём кабинете на палаццо Киджи, заложив руки за спину, и смотрел, как смотрит хозяин на свои владения. Море лежало перед ним