Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

– Госпожа?

Вздрогнув, она обернулась.

Он стоял неподалёку, в тени деревьев, и совершенно не изменился – а почему, собственно, Омилия ожидала, что он изменится? Только потому, что после их последней встречи случилось столько всего?

Только потому, что она сама изменилась?

Одет проще, чем раньше, – конечно, теперь он не один из Десяти, уж об этом мать позаботилась…

Но парадный чёрный камзол препаратора сидел на нём хорошо, и чуть отросшие волосы, зачёсанные назад, были такими же густыми – как сильно ей хотелось когда-то зарыться в них пальцами.

Первые прикосновения седины, и шрамы, и темнота, расплывающаяся по лицу от глаза, изменённого радужкой орма… Всё это казалось ей тогда не отталкивающим, а привлекательным.

С недовольством она ощутила отголосок прежнего волнения, своей первой детской влюблённости, заставлявшей долго ворочаться в постели, бессмысленно краснеть, и видеть его во сне, и…

Наверное, такое не может просто взять и растаять без следа.

А значит, она не должна корить себя за эту дрожь.

Он столько волновал её, мучил – быть может, сам не желая того. Как непохоже это было на то, что она чувствовала с Унельмом. Рядом с ним всё становилось и просто, и тепло – и совсем не мучительно.

Но, встретив взгляд Эрика Строма сейчас, она ощутила прежнюю муку, как рыболовный крючок, не до конца изъятый из тела. Больше не влюблённость, не влечение – только их след, но этот след выделялся на фоне нового чувства, как выжженный участок земли в окружении молодой зелени.

– Стром, – сказала она приветливо, улыбаясь улыбкой своей матери. – Мы давно не виделись.

Он поклонился:

– Да, пресветлая. Я возвращался от вашего отца… и не ожидал встретить вас теперь, но раз встретил – у вас найдётся минута? – Он говорил так спокойно, и Омилия вдруг поняла, чтó всегда было частью крючка.

В словах Эрика Строма, в его голосе никогда не было нетерпения или страха. Омилия знала: согласится она поговорить с ним или отошлёт прочь, он не опечалится, не разозлится.

Чего он хотел от неё? Была ли она для него только глупой девочкой, которую стоит держать ближе к себе – вдруг пригодится?

Вот бы бросить этот вопрос ему в лицо и посмотреть, как он станет выкручиваться…

Может быть, позднее она так и поступит.

– Хорошо. Присядем?

Она выбрала скамейку в окружении роз, будто Корадела могла прокрасться и подслушивать разговоры дочери лично.

Скамейка стояла недалеко от аллеи – это было сигналом уже для Эрика Строма; привычный к дворцовым тонкостям, он должен был понять. Место уединённое – но не слишком. Людей, заслуживающих доверия, и возлюбленных приглашали в уединённые беседки и павильоны. Эта скамейка, открытая взглядам прохожих, была ясным посланием.

Омилия не знала, чего ждать, но была готова к обороне.

Её просьба о поцелуе – её, наследницы, просьба – и его отказ, о котором она вспоминала иногда, кусая губы или подушку от бессильной злости…

Хотел он вернуть её расположение – или извиниться за тот день?

Омилия не успела решить, что хуже, потому что Стром заговорил:

– Пресветлая… – Он снова обращался к ней по точным требованиям дворцового этикета – а тогда, всего один раз, назвал по имени. – Я хочу поблагодарить вас.

– Поблагодарить, – повторила она с недоумением, и Эрик кивнул.

– Я знаю, что произошло на вашей… помолвке, – просто сказал он. – Знаю, что вы спасли мне жизнь. Теперь знаю.

– Мой отец…

– Нет, – поспешно отозвался он. – Конечно нет. Но у меня свои источники. До сих пор я был уверен, что своим освобождением обязан лишь препараторам. – Тень промелькнула в его глазах, и Омилия вспомнила о забастовке, унёсшей жизнь гениального Горре, и о том, что за ней последовало.

Тогда все волнения прошли как-то мимо неё: слишком занимали её мысли об Унельме, боль разрыва – она и в самом деле была уверена, что сумеет всё закончить, – и страх перед будущим, и желание взять судьбу в свои руки.

Эрик улыбнулся:

– Забавно, но… судя по всему, версий того, как именно мне удалось избежать казни, куда больше, чем тех, кто реально приложил к этому руку. Я перед вами в долгу. Надеюсь, что когда-то сумею его вернуть.

– Это вовсе не обязательно, – неловко отозвалась она, с ужасом чувствуя, как голос становится выше, будто на место Омилии-новой возвращается Омилия-прежняя. – Я знала, что ты ни в чём не виноват. И… у меня были свои причины так поступить.

– Это я тоже понял. Рад, что оказался вам полезным.

Это было почти как прежде – когда в его словах были то ли ласка, то ли насмешка, то ли что-то другое, чему она не могла найти названия.

Омилии показалось, что она поскользнулась и падает, падает – и тёмные удушливые воды смыкаются над ней.

Это было нехорошо, совсем нехорошо. В этом не было ничего похожего на светлый невесомый луч, протянувшийся между нею и Унельмом.

И всё-таки это всё ещё имело над нею определённую власть, и Омилия разозлилась.

– Если это всё, у меня ещё много дел. И про твоё спасение – не за что. Полагаю, у тебя были на меня другие планы, но всё равно получилось неплохо, ведь так?

Он и бровью не повёл.

– Мне нравилось ваше общество, пресветлая. И я всегда был благодарен вам за доверие. Мне жаль, если я причинил вам боль. Я никогда этого не хотел.

Он мягко поднялся со скамьи, не дожидаясь, пока Омилия даст знак, что отпускает его, и поклонился.

– Надеюсь, ваше путешествие пройдёт хорошо, пресветлая госпожа.

Она смотрела Эрику вслед, пока его плащ не превратился в чёрное пятно на фоне алого, белого и зелёного дрожания розовых кустов, – глазами, не видящими от злости.

Как смел он так открыто высказать, что сумел причинить ей боль?

Только Эрик Стром мог прийти к ней, чтобы поблагодарить и принести извинения, – и оставить раздавленной и униженной.

Неужели он снова сделал это нарочно?

Омилия впилась в край скамьи так, что побелели пальцы, и прикрыла глаза. Нельзя дать понять случайным наблюдателям, что она взволнована разговором.

Ей показалось, что она слышит шепотки, – но это просто играл в ветвях ветер.

Омилия медленно выдохнула через плотно стиснутые зубы, разгладила юбку на коленях. Это становилось привычкой, и она сделала мысленную пометку – следить за руками.

Она устала, так устала от этого – от Химмельгардта, дворцового парка, правил и ограничений, которые никуда не делись оттого, что мать перестала говорить