"Фантастика 2026-103". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Олегович Баженов

Если бы, если бы можно было раздать всем этим людям листки с её вычислениями и выводами!

Именно так ей следует поступить в следующий раз – да, раздать им листки с тезисами, краткими, ёмкими, за несколько минут до выступления. Если бы они заранее изучили их, то слушали бы внимательнее. Да, в следующий раз…

«Если будет следующий раз», – подумала Адела, холодея.

Арне подарил ей шанс, драгоценный, уникальный шанс, и вот как она им распорядилась. Конечно, он узнает, как именно прошло выступление – как именно ей удалось заставить всех «услышать», «поверить» и «полюбить».

Страх придал ей сил, и голос зазвучал ровнее. Слова начали наконец вести себя как положено, и Адела поймала за хвост мысль, которая должна была вести её сквозь ряды аргументов к финалу. Первые минуты стоили ей внимания части сидевших в зале. Кто-то отвлёкся на собственные бумаги, кто-то болтал с соседями. Старик в богато расшитом бордовом камзоле дремал, сидя напротив, и Адела адресовала свои слова ему – его клюющему носу и беззащитной круглой лысине. По крайней мере, смотреть на него было не страшно.

Да, часть аудитории она потеряла, но были и другие. Некоторые были возмущены, некоторые – заинтересованы.

«Они будут возмущены, – говорил ей Арне. – Будь готова. Желающих менять мир никогда не встречают аплодисментами. Над ними часто смеются – потому что их боятся. Но это придётся пережить, если хочешь, чтобы со временем все поняли: они не ошиблись. Им и следовало тебя бояться».

Тогда его слова воодушевляли – теперь от этого воодушевления осталось всего ничего. Она предлагала людям, чьи богатства построены на дравте и препаратах, сократить добычу – и что взамен? Сострадание, милосердие… Громкие слова не могли впечатлить никого из них.

Но у неё было кое-что ещё – Адела перешла к разделу о выгодах такого решения. Лучшая подготовка повысит выживаемость препараторов, сокращение срока службы – парадоксально, но факт – сделает первые годы более продуктивными, кроме того…

Они уже не слушали.

Может быть, если бы она начала именно с выгод – в следующий раз непременно, непременно нужно начать именно с них…

Адела взялась за дело не с того конца, но отступать было поздно. Она заканчивала выступление под возмущённый гул и смешки, стараясь не расплакаться.

Старик, сидевший в первом ряду, всхрапнул, проснулся и уставился на неё добросовестно-осмысленным взглядом, благожелательно кивая.

Переводя дух, она услышала, как он спрашивает соседку:

– Что там говорит эта крошка?

– Благодарим вас, госпожа Ассели, – скучающим голосом произнёс председатель. – Ваше обращение будет рассмотрено надлежащим…

Устоять. Не позволить дрогнуть коленям, пролиться слезам, рассыпаться веером по полу листкам с выкладками, над которыми она месяцами сидела в библиотеке.

Устоять – чтобы однажды все поняли, что её и следовало бояться…

Адела сморгнула слёзы.

Вовсе они не боялись. Они её презирали. Смеялись над ней…

Арне делал её такой счастливой, но он ошибался.

Рамрик делал её несчастной. Но Рамрик оказался прав.

* * *

Она надеялась проскользнуть к себе в спальню незаметно – а там провести по крайней мере пару часов под струями горячей воды, смывая с себя унижение, а потом выпить сонного чая с кислицей, руникой и мятой, забраться под тяжёлое одеяло и спать, спать…

– Вот и ты, жена.

Значит, вот как это будет – мало того, что ей пришлось пережить только что на Совете, теперь нужно пройти ещё и через разговор с ним, её мужем.

Адела повесила плащ в шкаф – странно, рядом не оказалось служанки, готовой принять его из рук, – стянула перчатки.

– Я отпустил слуг. В доме никого.

В гостиной неярко мерцали валовые светильники, едва тлели угли в камине. Рамрик сидел в высоком кресле, одетый в парадный камзол – видимо, был во дворце и не успел переодеться. На столике перед ним стоял кувшин со сниссом. Никакой закуски видно не было.

– Выпей со мной, жена…

– Благодарю, но я не…

– Выпей, – повторил он, и что-то новое прозвучало в его голосе. Адела не посмела возразить.

– Садись. Я сам тебе налью.

Она опустилась на краешек соседнего кресла, приняла из его рук стаканчик, налитый до краёв, отпила глоток и закашлялась.

Рамрик не смотрел на неё – только на недобро следящие за ними угли в камине.

– Я всё знаю.

Это было так неожиданно и так жутко – будто в страшном сне, – что поначалу Адела с облегчением подумала: да ведь это и есть сон. Не может на самом деле всё вдруг стать настолько плохо.

– Да, знаю, – повторил он, и Адела заметила, что белки его глаз воспалились, налились кровью. – И когда я говорю «всё», я имею в виду всё, красотка Адела. Мне уже успели сообщить о твоём… выступлении. У меня попросили комментарии корреспонденты из «Голоса Химмельборга».

В висках у Аделы стучало, но сквозь этот шум пробивалось облегчение: он не знает, не знает, речь идёт только о выступлении, и она сумеет как-то его успокоить, отвлечь, а потом…

– И о твоём… – Рамрик произнёс слово такое грубое, какого прежде никогда бы себе при ней не позволил, и она, вздрогнув, поморщилась – вкус снисса на языке показался особенно отвратительным.

– Вот как? – Рамрик хохотнул, словно услышав особенно удачную шутку за дружеским застольем. – Я что ж, оскорбил твои чувства? Я – твои?

Адела молчала.

– Мир и Душа, знала бы мама, – пробормотал он.

Вид у него стал какой-то детский, растерянный, и на миг Аделе сделалось его жаль. Впервые за долгое время она вдруг увидела в муже человека, который, наверно, мечтал быть счастливым, беря её в жёны.

Но он перевёл на неё воспаленные злые глаза и сочувствие тут же улетучилось, уступив место страху.

– Да, знала бы мама. Она была права… когда говорила, что смотреть надо не на личико и ножки… Она говорила: «Динн может иметь десяток хорошеньких шлюх, но жена – другое дело. Жена должна быть предана тебе, Рамрик, должна быть предана дому Ассели». А ты… Я ведь и в самом деле был добр к тебе, Адела. Неужели ты до сих пор не видишь? Я сделал столько, сколько никто бы не стал для тебя делать. Я терпел всё, что ты вытворяла. То, что дневала и ночевала в библиотеке. То, что мне приходилось… – Он запнулся, но Адела прекрасно поняла, что скрывалось за этой заминкой. Глупо упоминать собственные измены, обвиняя в