Новые опасные видения - Харлан Эллисон

Он помчался в коридор, я – следом за ним. Мы пробрались в многолюдную кабинку Викки. Квентин практически поднял бедняжку с пола за веревки волос, за эти два алых аспида, все трубя:

– Где теперь твои хреновы волшебные зелья, а? Намажь себе на макушку, чтобы волосы не выпадали, это мое тебе приглашение, ты, костеварка!

– Все, что у тебя чего-то стоит, – это пальцы, вот почему ты только стоишь и трещишь, а мы посмотрим, на что ты способен с девушкой, у которой есть не только шумные пальцы! – плевалась в ответ Викки.

Воландс дал знак, чтобы лаборанты снова подступили к Квентину, и в этот раз мы укрепили их ряды. Они скоординированно набросились на него, а мы с Воландсом оторвали его руки от Викки и прижали к его бокам. Он корчился, разыгрывая змею. Пришлось оставаться у него за спиной, чтобы не попадаться его клацающим зубам.

– Ну, ну, Ивар, ты перевозбудился из-за ерунды, – елейно нашептывал Воландс. – Ты просто превратно понял, парень.

– Полегче, друг, – говорил я Квентину на ухо. – Ты сам сказал, что здесь хорошая почасовая оплата, вот и не огорчай людей.

– Ты не понимаешь всей их дьявольщины, Гордон, – пыхтел Квентин. – Когда я сплю, мне делают самые худшие уколы – в голову.

– Мы сделаем тебе самый лучший укол, парень, и ты уснешь сном праведника, – ответил Воландс, помогая вывести Квентина в коридор и затем обратно в его палату.

Мы уложили изворотливого парнишку на койку и прижали. Рядом мигом возникла медсестра, потянулась со шприцом к его руке, пока мы скооперировались, чтобы ее удержать.

– Теперь я знаю, что тут творится! – выпалил Квентин мне в лицо. – Они хотят знать, на сколько кусочков смогут меня разломать, вот в чем весь их проект. Внушение во сне, Гордон, я об этом читал. Только я засыпаю, как они льют мне в уши голос этой бесовки, накачивают меня всяческими внушениями этой хохочущей ведьмы, чтобы я видел их запрограммированные сны, чтобы они узнали, насколько мои сны можно программировать, пока я не взвою, как маньяк; это сонный гипноз, были у меня такие подозрения, но я не пускал их в голову, а сегодня они взорвались в голове и я раскрыл их цирковой номер, у меня уже был ее номер, мне не надо было его ждать, нашел в другом месте, я бы пришел и показал свою твердость и решительность, но отключился, сегодня ваша взяла, шайка заговорщиков…

Его голос становился тише. Чем бы его ни накачала медсестра, это была сильная штука.

– Ни тебе, ни кому-либо другому не могли ничего лить в уши, – сказал я ему на ухо. – Пощупай сам, вокруг нет аппаратуры – ни под подушкой, нигде.

– Без толку искать аппаратуру, – сонно произнес Квентин. – Она запрятана. В трубках кровати где-то за стенами. Льют ее адскую отраву через подушку мне в башку, чтобы я видел сны вопреки себе, а они только и ждут, когда я рассыплюсь и начну бредить. Положите этому конец раз и навсегда. Гордон. Довольно.

Его голос совсем угас – и он уснул. Тут же захрапел, погрузившись в самый крепкий сон.

– Что на него нашло? – спросил я Воландса. – Слишком много Викки? Произошла передозировка ее вторжений, и он почувствовал заговор?

Воландс стоял с серьезным выражением лица. Он вынул из пишущей машинки Квентина лист и, нахмурившись, пробежал по нему глазами.

– У меня есть одна мысль, что могло случиться; надо проверить в палате у Викки, – произнес он. – Вы не против подождать меня в кабинете, мистер Ренгс? Я оставил дверь незапертой. Подождите там, я скоро принесу все доказательства.

В считаные минуты Воландс присоединился ко мне с записями тандемных снов. Положил их передо мной на стол бок о бок.

– Прежде чем прочитаете, – предупредил он, – обратите внимание на время на графиках альфа-REM. Ответ – в нем.

Так я и сделал. Сон Викки, если не ошиблись стилусы, начался ровно в 15:47.91, сон Квентина – ровно в 15:47.91.

– Без разрыва, – отметил я. – В этот раз они начали ноздря в ноздрю.

– Доказательства неоспоримы. Я не раз задумывался, случится ли это, и если случится, то когда, но и во сне представить не мог, – если простите меня за выражение в таком контексте, – что это свершится так скоро и с таким драматичным результатом. Собственно, я даже проводил исследование производных по времени, чтобы убедиться в намечающейся тенденции. И тенденция определенно была. Не прямая – существовали колебания и скачки; но мы выявили на графике неопровержимую кривую. Направленную вниз. Когда они начали спать вместе, время их сновидений различалось на пять-шесть минут. Понемногу, урывками, разрыв сошелся до четырех минут, затем трех, затем двух. Было математически доказано, что в конце концов разрыв сомкнется, они будут начинать одинаково – но мы не знали, когда. Сегодня, как видите, разрыв сомкнулся. Причем со взрывом – и множеством всхлипов.

– И что это говорит о бешенстве Квентина?

– Вы читали выдержки из прошлых снов, мистер Ренгс. Вы знаете, что его сны были лишь зеркальными отражениями ее: он сопротивлялся, отбивался от навязанного содержимого, искажал ее символы, маскировал, переделывал. Но сопротивление уверенно сходило на нет. В последние дни его сны все сильнее и откровеннее вторили ее снам. Это объясняет, почему сокращался разрыв во времени начала их снов. Потому что его подсознательное все меньше и меньше сопротивлялось, его сны все быстрее и быстрее вызывались ее снами. Он становился ее рабом по времени – и то же самое происходило с содержанием.

– А сегодня от разрыва ничего не осталось. Значит, и от его сопротивления?

– Я не вижу иного объяснения.

– Коли так, будет ли его сон полной копией ее – без искажений, влияний, переделываний?

Вместо ответа Воландс придвинул оба машинописных листка. Я начал читать вопреки себе.

Викки:

Школьный кабинет. Предмет: музыковедение. На постаментах выставлено множество инструментов. Ученики, сидящие в брюках по колено и итонских воротничках, – участники «Знамения» плюс Ивар. Лектор – я сама, в профессорской мантии, но при этом и в высокой конической шляпе с эзотерическими символами, плюс разнообразными музыкальными знаками. Я говорю: ученики, сегодня наша тема – песенная лирика. Ученики начинают внимательно конспектировать. Я продолжаю: слово «лирика» произошло от слова «лира» – названия старинного струнного инструмента, чья музыка в прежние времена сопровождала слова. Я снимаю с постамента лиру. Провожу пальцами по струнам. Говорю: один человек в классе, называющий себя лириком, на самом деле «лира», или в английском произношении – l-i-a-r, «лжец». Потому что заявляет, что пишет свою лирику, но сам только ворует у соавтора. Говорю: а теперь я представлю вам соавтора, который не лжец, а истинный лирик, достойный сопровождения лиры. Не будет ли