Служба продолжается - Вильгельм

мало говорил о пропавшем после исчезновения. Баранов не разрешил следователю писать «пособник» без встречи с самим человеком. Андрей попросил узнать, не бывал ли Бобров у старого водомера. На этот вопрос в портовых книгах ответа не было; послали помощника к артели.

Ростовцев получил со склона сигнал о найденной галерее как раз когда провод дал короткий треск. Он продолжал фиксировать отметки по зрительной связи; Лыткин показал новый сигнал фонарём с сухой площадки. После Климова у него была привычка считать число повторений, прежде чем поверить собственному слуху. Впервые за последние дни Андрей видел, как эта обременительная привычка освобождает действие: никто не побежал чинить провод у подозрительной стены, потому что разговор уже шёл другой дорогой.

Черкасский пришёл к штабной карте и поставил рядом бумагу о завтрашнем прибытии инспектора опытного участка. Инспектор требовал доступ к старым журналам с формулировкой «во избежание утраты секретных материалов». Черкасский не отказал в сохранении документов, но велел передать их опечатанными под расписку уже после копирования сведений, нужных для сегодняшней обороны. Отказаться от проверки ради чьей-то привычной тайны он тоже не собирался. Андрей уловил в бумаге важное и неприятное: кто-то, обязанностью которого было знать местные конструкции, собирался приехать только после боя. Пока нельзя было вывести из этого ни преступление, ни оправдание.

Оболенский попросил у Ковалёва ещё десять минут на доступную часть галереи. Поручик указал не часы, а трещину в бетоне: если принять её край за старый шов, можно пройти вдоль стенки до водомерной камеры, не наступая на пустоту. Они натянули страховочный трос от прежнего порога; Карпов испытал крепление всей массой. Рыжов оставался у поворота вместе с Лыткиным — заметить изменение берега снаружи было не менее важно, чем разглядеть то, что внутри. Гуров разрешил Ушакову переместиться только до красной тряпицы. После этого двигались трое: командир, сапёр и боцман.

За поворотом лежало помещение без воды. На старой стене висела обломанная линейка уровня, у новой — четыре чистых гнезда, два пустых, одно занято медной коробкой и последнее закрыто непроницаемым кожухом. На коробке не было фабричного имени. К ней подводили три пути: кабель от верхнего зала, тонкий провод с востока и капиллярный трубопровод в сторону моря. Один отрезок кабеля был срезан совсем недавно, его медные жилы ещё не успели покрыться налётом. Запасная же линия уходила через стену по направлению, которого не показывала ни одна из карт. Потому сухая точка и оставалась неподвижной, когда море отступало: по крайней мере часть прибора стояла на камне, где вчера всё считали пустым.

Ковалёв приметил два заводских отверстия под крепёж и третье, высверленное криво вручную. Эта смешанная работа многое говорила о последовательности сборки, но не о лице сборщика. Если коробку принесли позже, она могла пользоваться прежним источником; если прежней была коробка, позже добавили иной выход. Оболенский велел сделать рисунок соединений, не касаясь их. Карпов посветил из-за плеча, держа фонарь так, чтобы сапёр видел тень каждого винта. Двигать кожух без причины никто не предложил.

Под обрезком холста в углу лежал деревянный футляр от катушки. Крышку отжали без инструмента; внутри оказался пустой ложемент с бумажной печатью военного телеграфа. Ростовцев мог позднее сравнить номер с украденной у Климова катушкой. Самой катушки в футляре не было. Ни того, что она здесь уже работала, ни того, что её не принесли только для подмены, пустая деревянная форма не доказывала. Рыжов, услышав о футляре через поворот, вспомнил письмо Климова матери на столе связиста и крепче прижал к груди сигнальную трубку. Имя покойного возвращалось в дело вещами, не объяснением смерти.

Карпов заметил на полу рядом с футляром маленький серый комочек. Это оказался мокрый кусок детской рукавицы, только высохнувший слишком быстро и ставший твёрдым, как дерево. Он поднял его за угол пинцетом и положил в пакет отдельно от телеграфной бумаги. Была ли рукавица чья-то живая, принесло ли её из школы вместе с вещами или она лежала здесь с прошлой зимы — не угадаешь по клочку. Но под бетоном у сухого хребта не должно быть детской одежды в день, когда семьям пришлось уйти. Оболенский приказал не сообщать находку матерям до установления владельца; молчание о неопознанном клочке не должно превращаться в успокоительную выдумку.

Снаружи под сухим камнем впервые за утро выступила вода. Рыжов увидел одну каплю, затем вторую и поднял условленный знак «изменение», а не «нападение». Лыткин отсчитал по вехе, что берег внизу оставался там же; вода не поднималась от моря. Внутри камеры Ушаков без команды отступил на шаг: его пластина внезапно потемнела у руки. Гуров позволил ему довести прибор в защищённый футляр и тут же приказал всем оставить камеру. Оболенский успел снять лист с рисунком; Ковалёв проверил зажим на прежней пружине, чтобы отход не раскрыл её. Карпов подал короткий сигнал матросам у поворота. Их десять минут закончились раньше часов.

Пока люди выходили, по пустому коридору прокатился ровный низкий звук, словно кто-то далеко провёл ножом по стеклу. Пол под красной тряпицей качнулся; трос между дверью и брусом натянулся. Ковалёв схватил Ушакова за ворот шинели и отдёрнул на старую плиту. Ушаков упал, пластины в футляре звякнули, но остались закрыты. За ними новый бетон просел на толщину ладони. Если бы они вчера бежали туда за одной блестящей точкой на карте, троих уже могло бы не быть.

На пороге галереи Карпов пересчитал людей по именам, не по шагам: Ушаков, Ковалёв, Лыткин, Рыжов, Гуров, Оболенский, сам. Матросу, стоявшему на внешнем дозоре, ответили отдельно. Никого не оставили в камере. Только после переклички лейтенант распорядился передать батарее направление нового хода и запретить огонь до уточнения, не идёт ли он под школьной дорогой. Устье сухой линии уже показывало угрозу; нельзя было превращать помощь артиллерии в удары по собственным укрытиям.

На верхней площадке Ушаков снял ремень с футляром и вдруг обнаружил, что не чувствует мизинца. Бельская, ожидавшая в сухом пункте, различила не магическое поражение, а сильный ушиб локтя после падения. Она оставила его под наблюдением на час, повязала руку и запретила возвращаться к пластинам до повторного осмотра. Ковалёв вывихнул палец, когда держал его за шинель; тот попросил сначала закрепить дверь водомера. Врач сказала, что палец останется с ним и после укрепления двери, если он позволит ей поработать две минуты. Приказ на дополнительный караул подписал Оболенский, пока сапёр морщился над холодной водой и бинтом.

Рыжов отнёс в штаб оба измерительных листа и собственную грязную карту. Андрей заметил на её краю