"Фантастика 2025-2". Компиляция. Книги 1-26 - Владимир Брайт

   Умный хвастает старым батюшкой,

   Безумный хвастает молодой женой». [298]

Все нормально, все в порядке вещей, да этикет слэйвинский, будь он неладен, требовал, чтоб в похвальбе принимали участие все, даже приглашенные гусляры. А Садко был горяч, вскипит в нем ярость наследная, уж и не потушить, ждать, когда сама выкипит. Не любил он попусту языком молоть, хоть тресни — не нравилось о себе, своей избранности и удачливости распространяться. Наверно, страшился, что все это можно потерять в один не самый прекрасный день. Поэтому, если доводилось в слэйвинской компании сидеть, он отмалчивался, либо вовсе уходил, не считаясь с хозяйскими запросами.

К тому времени у него и дом уже свой стоял на Софийской стороне, и семейство в порядке, и на черный день припасено. Жить можно, причем, даже, вполне хорошо жить.

На торжественном собрании, посвященном удачному предприятию князя Владимира, хлыща и интригана, Садко оказался совсем случайно. Даже без своего инструмента, поэтому пришлось пользовать хозяйские гусли. Получилось вполне пристойно, лишь сам Владимир пристал, как банный лист: что еще можешь, сколько земли у тебя, где лавки твои стоят и прочее, прочее. Уж каким образом он завел музыканта, но ударила Садку кровь в голову, так ударила, что выбила всю осторожность.

— Ты, я слыхал, великим закладом свое богатство получил? — растекался Владимир.

— Заклад, конечно, имел место, — соглашался Садко. — Но для победы мне пришлось и руку приложить, да и голову, разумеется.

— Но заклад-то был? — скорее даже утверждал, нежели спрашивал князь.

— Ну и что?

— Повезло тебе — вот что, — улыбался Владимир, подливая в кубки бражку.

Садко в ответ пожал плечами: конечно, повезло, кто бы сомневался? Царь Морской — везение называется.

— Так, может, нам еще один заклад устроить?

— А зачем? — удивился лив.

Словно в ответ к ним подошли два человека: Фома Назарьев и Лука Зиновьев. Это они в свое время поддержали Садка в решении спора, надеясь, что проигранное конкурентами имущество достанется им по дешевке. Однако не срослось, что, понятное дело, теплых чувств между купцами и музыкантом не добавило.

— Боишься, лив? — спросил Фома.

— Или только рыбкой промышлять и на гуслях бренчать горазд? — добавил Лука.

Садко ничего не ответил. Не боялся он, но в то же самое время не понимал, к чему его склоняют. Вот это самое непонимание и хуже всего. Они, конечно, конкурировали с Назарьевым и Зиновьевым — товары-то в лавках, поди, однотипные, но вражды не было никогда. Или он просто не замечал?

— А Садку просто нечего об заклад поставить, — засмеялся князь и, якобы в шутку, хлопнул музыканта по плечу. — Так?

— Конечно, голова его больше никому не нужна, а имущества — кот наплакал, — поддержал его Фома.

Внезапно Садку в голову пришла одна идея. Даже не идея, а какое-то озарение: надо сделать так. Почему? Объяснить бы он не смог. Но, в любом случае, его предложение о новом споре выгодно тем образом, что конкуренты к нему могут оказаться не готовы. Если же позволить им выдвинуть свои условия, то к этому может быть не готов сам Садко.

— Согласен, — внезапно сказал он.

— На что? — несколько смешался Лука.

— Я выкуплю весь ваш товар, ничего у вас не останется, вот что, — ответил лив и пробежался пальцами по струнам кантеле. — Если мне это удастся, вы больше не при делах. Если не удастся — отдам вам тридцать гривен серебра[299].

Фома закашлялся — вероятно, у него было другое предложение. Он вопросительно посмотрел на своего коллегу Луку, тот, в свою очередь, как бы переадресовал взгляд князю. Наступила пауза, все взоры были обращены на Владимира, отчего тот даже поежился. Не так должно было идти развитие событий, совсем иначе. Хотя, с другой стороны, тридцать гривен — это состояние, треть Новгорода можно выкупить. Почему бы не рискнуть? Лив, конечно, непредсказуем, что-то замыслил, но не может быть, чтоб он заранее был готов к такому повороту. Они с купцами столько раз обговаривали все варианты, продумывали действия и противодействия, потратили уйму времени, а Садко — раз, и без раздумий затеял что-то. Так не бывает. Наверно, просто очень уверен в себе. Самоуверенность в торговых делах всегда приводит к нищете. Потому что она, родимая, от знаний. А спекуляция, что и есть сама по себе торговля — удел дураков. Дуракам закон не писан. Потому они успешны, в отличие от умников.

Но почему тридцать гривен серебра? Десять — за глаза хватит, и то — много. Тридцать сребреников — столько, якобы Иуда получил за предательство Христа. Вот откуда параллель! Нет у Садка в помыслах ничего, что на ум пришло — то и выдал.

Владимир едва заметно кивнул головой: все путем, клиент созрел, берем его. Лука глубоко вздохнул и сказал:

— Идет! По рукам, заклад принят.

— Заклад принят, — повторил Фома.

— Вот и ладно, — почему-то облегченно вздохнул Садко. — Князь, надеюсь, условия заклада предельно ясны.

Владимир пожал плечами: а чего тут неясного?

— Ты выкупаешь у нас весь товар, пока хватит денег, — сказал Лука. — Если твои деньги кончились, а у нас что-то остается — тогда ты проиграл.

— И нам выкатываешь тридцать сребреников, — ухмыльнулся Фома, тут же поправляя сам себя. — Тридцать гривен серебра.

  — Сегодня в ясной тишине заката, когда неспешно подступает мрак,

   Хочу понять, каким я был когда-то и кем я стал, и почему, и как.

   Но прошлое пронизывая взглядом, я вижу, что всечасно походил

   На все и вся, что обреталось рядом — собою быть не доставало сил.

   И чуждый очертаниям доныне, разнообразен, там же, где безлик

   Влачусь по жизни, будто по пустыне, свой собственный изменчивый двойник.

   Минувшее, забытая страница с изображеньем незнакомого лица

   Осколок истины во мне таится, стремленье без начала и конца,[300]

— пропел Садко, отбивая такт ногами и перебирая струны хозяйских гуслей.

Народ захлопал ладошами, закричал «круть!» и забил друг друга по плечам. Лишь только Лука и Фома не поддались на всеобщее воодушевление. Им стало отчего-то невыносимо грустно, словно что-то упустили в этой жизни, где-то свернули не туда. Лишь только хозяин банкета, практически не пьющий, Владимир оставался в приподнятом настроении: не уйти Садку, кончится его независимость. Тридцать сребреников! Ну, народ!

Спозаранку на следующий день лив собрал свою коллегию управляющих торговыми делами: Омельфу Тимофеевну Буслаеву, бывшего кузнеца Скопина по прозванию «Иваныч», некогда ратника Олафа, да