Пасынки - Елена Валериевна Горелик

секретов французской коммерции в Индии, — не удержавшись, улыбнулся Никита Степанович. — Однако не единой перепиской врагов мы сильны, государь. Французы знатно обделались, когда Ласси им в отдельности от цесарцев зубы пересчитал. Одного вашего намёка на возможную войну хватило, чтобы и этот штаны испачкал. Кого бы сделали козлом отпущения, в случае чего?.. Словом, Шетарди у нас в кармане. Перед большой войной с турком лучше и не придумать. Даже если его отзовут, наши людишки в Версале позаботятся, чтобы вёл себя прилично и не уклонялся от бесед. А уж здесь-то… куда он денется?

— А что там наши заговорщики?

— Как обычно, государь. Ничего не поменялось.

— Ну, ну. Пускай и далее заговариваются, а ты не зевай. Снимешь урожай, как созреют… Добро, Никитка, иди с богом. Сейчас мои придут, с ними побыть хочу. Завтра, сам знаешь, денёк будет нелёгкий.

Господин действительный тайный советник, вице-канцлер империи, граф Никита Степанович Кузнецов не стал далее надоедать государю и откланялся.

Если взглянуть со стороны, его жизнь удалась. Рождённый при отцовской кузне, прошедший армию, вышколенный в канцелярии Иностранных дел, служивший своему государю и явно, и тайно, он, пройдя почти все ступени Табели о рангах, занимал сейчас вторую строчку. Карьер исправный, что тут скажешь. Если бы ещё государь волей своей не женил его на княжне Варваре Черкасской[1], о лучшей судьбе и мечтать нельзя было бы. А так приходится терпеть подле себя знатную дурочку, через которую получил изрядное состояние. Родовитые пошумели, пошумели, да скоро успокоились, ибо новоявленный граф оказался отменно зубастым. Теперь Кузнецов ходил в шёлковых одеждах и пышных париках, носил перстень с бриллиантом дивного голубого оттенка и разъезжал в карете. Вице-канцлер, второе лицо в Верховном тайном совете, сенатор, заместитель президента коллегии Иностранных дел… и глава тайной службы государевой.

А с Шетарди не дело, а смех один. Господин вице-канцлер хоть и был нынче богат, но брал, как все. Хотя будь его воля, не брал бы, даже если бы жил на скромное чиновничье жалованье. Во-первых, нельзя было вызывать подозрений, а во-вторых, беря деньги, он получал доступ к уху иностранных дипломатов. Лучшего способа продвинуть в нужное время нужную фальшивку не придумать. Так вот, в последние полгода он исправно брал пенсион от Шетарди. Француз наивно полагал, что таким образом держит русского вице-канцлера на крючке обязательств, но на деле впустил лису в курятник. Кузнецов некоторое время изучал господина посла и его связи, поднял своих конфидентов в Версале и Лондоне, и в результате получил сведения, за которые Пётр Алексеевич теперь крепко держит самого Шетарди. Что самое смешное — маркиз и по сей час пребывает в заблуждении насчёт персоны вице-канцлера. Не исключено, что ему же и поручит изыскать, куда император с императрицей припрятали подписанную им бумагу.

А завтра… Никита Степанович догадывался, что будет завтра, когда в «Ведомостях» пропечатают манифест императора.

* * *

…Мы, Пётр Первый, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский. Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский. Рязанский. Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Альвийских, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель…

Манифест, опубликованный в начале дождливого и холодного ноября, аккурат перед днём рождения наследника престола, произвёл эффект разорвавшейся бомбы.

«Подлый люд» крестился и вздыхал, тая надежду, что это первый шаг к мечте — воле. Мастеровые, горожане и мелкие чиновники из разночинцев злорадствовали: мол, вот вам, благородные, прямо по гербам да наотмашь. Зато дворянство, имевшее хоть какие-то земли и хотя бы одного крепостного, возмутилось до глубины души. Как это так — взять и запретить торговлю рабами, прикрепив их к земельному владению? Как это так — взять и приравнять их, благородных, к нехристям, что христиан на базаре продают? Что этот царь себе позволяет! Не хотим такого царя, хотим иного, который дворянству полную волю даст!.. В любом случае манифест не оставил равнодушным никого. Но волнений не воспоследовало. Пётр Алексеевич предусмотрительно приказал перед оглашением манифеста в столице и прочих городах привести в боевую готовность расквартированные там полки. Кое-где дворяне попробовали, было, всерьёз побузить, но блеск солдатских штыков остудил горячие головы. На том, собственно, всё буйство и закончилось.

Но главный бой был дан, как и предвидел император, в Сенате, где заседали самые владетельные крепостники империи.

Несмотря на болезненно-простуженный вид, Пётр Алексеевич явился в Сенат, собравшийся в расширенном составе, под ручку с женой. Сенаторы и их заместители по коллегиям тоже были донельзя возбуждены. Дебаты вышли жаркие: против Рюриковичей с Гедиминовичами и потомками ордынских князей единым фронтом выступили те самые «петровы выкормыши» — Меншиков, Кузнецов, Ягужинский, Остерман и прочие. Либо мужики, либо немцы, либо настолько мелкие дворянчики, что их ранее и не разглядеть было. Родовитые пеняли «выскочкам» отсутствием длинного ряда благородных предков, от века владычествовавших над жизнями холопов, а «выскочки» тоже не молчали.

— Да, я не с титлом уродился! — возвысил голос светлейший князь Меншиков, которого Пётр Алексеевич для того сюда и призвал, чтобы он первым принял на себя удар родовитых. — Я денщиком был, от чего не отрекаюсь! Но государь меня за заслуги перед отечеством выделил и возвысил, отсюда и титулы мои. А ты чем возвысился, Голицын? Предками своими? Сам-то едино навоз производить способен!

Ответ князя Голицына сделал бы честь пехотному унтер-офицеру. Мог бы и с кулаками накинуться, но государь здесь, и при нём его любимая палка. Большая и тяжёлая. Потому-то и молчали Апраксин с Юсуповым и Черкасским — родовитые. Не дураки, понимали, чью партию поддержит государев голос. Не для того Пётр Алексеевич затеял свой манифест, чтобы, услышав грозный окрик, устроить бесславную ретираду. Он ломал тот самый «дух старины», при котором каждый барин на своём дворе царь и бог, а воля государева остаётся по ту сторону забора. Ломал грубо, через колено, как привык, и отступать не намеревался.

Конечно же, силой закона продажу холопов отдельно от имения не искоренить. Станут торговать тайно, всячески изощряясь в подделке бумаг. Но зато это даст императору повод в удобный момент прижать любого и каждого дворянина, обвинив его в подпольной работорговле. Многие сенаторы это поняли сразу, до некоторых дойдёт чуть позже. К примеру, когда государю надоест слушать, как