Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

Я молчал, глядя на искаженные болью лица. Каждый из этих людей был на моей совести.

— Но это не главная проблема, — продолжил доктор, и его голос стал глухим и напряженным.

Он подошел к почти пустому деревянному ящику, стоявшему у костра.

— Вот, смотрите. Это все, что у меня есть. Десяток чистых повязок. Настойки опийной — на пару часов, чтобы облегчить страдания самым тяжелым. А хинина… — он сжал кулаки, — хинина нет совсем. Ни крупинки.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не было ни упрека, ни жалобы. Только сухая, профессиональная констатация неотвратимой катастрофы.

— Если в этой грязи и сырости начнется лихорадка, мы потеряем втрое больше людей, чем в бою. Они будут умирать у меня на руках, а я не смогу им помочь.

Я смотрел на пустой медицинский ящик, потом на ряды раненых, и холодная, математическая ясность боя сменилась вязким, удушающим чувством беспомощности. Хунхузов можно было убить.

— Леонтий Сергеевич, я вас понял, — твердо сказал я, встречаясь с усталым взглядом доктора. — Делайте все, что в ваших силах. Спасайте всех, кого сможете.

Мой приказ прозвучал глупо. Он и так делал все, что мог, работая на грани человеческих возможностей. Я обвел взглядом лагерь. Мой взгляд остановился на фигурах нанайцев, сбившихся в кучу у дальнего костра. Они сидели молча, неподвижно, как часть этой древней земли. И тут же в голове, как вспышка, родилась отчаянная, почти безумная идея.

— У нас нет аптеки. — Я снова повернулся к Овсянникову. — Но есть тайга. И есть люди, которые знают ее. — Я кивнул в сторону Орокана. — Поговорите с ними. Кора, мох, коренья — сейчас любая помощь на вес золота. Я знаю, для вас это знахарство. Но это лучше, чем ничего.

Услышав о «травах и кореньях», Овсянников поморщился. На его изможденном лице отразился скепсис. Я видел, как в нем боролись профессиональная гордость и врачебный долг.

Он не стал спорить или читать мне лекций. Лишь тяжело вздохнул, обвел взглядом своих пациентов, обреченных на медленную смерть, и произнес короткую, полную усталости фразу:

— Я сделаю все, что смогу, Владислав Антонович.

Этой фразой он принял тяжелую необходимость, переступив через себя.

Разговор о медикаментах, о хинине, о нехватке всего заставил мою память лихорадочно работать, перебирая события последних месяцев. Закупки, сборы, длинная дорога из центра России…

И тут я замер.

— Постойте… — прошептал я.

Изя и Левицкий, подошедшие узнать обстановку, удивленно посмотрели на меня.

— Я же в Петербурге перед самым отъездом… — повернулся я к ним, и в моем голосе зазвучала лихорадочная надежда. — Я же закупил! Не помню уже точно, что там конкретно… Даже книги какие-то новые по медицине брал! Все должно быть там!

На их лицах тоже промелькнула радость. Но она тут же погасла.

— Но ящик… — медленно произнес Левицкий, и его слова упали в тишину, как камни в холодную воду. — Он же на баржах? С крестьянами?

Черт.

Баржи. Медленные, неуклюжие, плывущие где-то далеко по реке. Когда они прибудут? Через неделю? Через десять дней, если река позволит?

Я посмотрел на ряды раненых, на их полные надежды и боли глаза и пошел дальше заниматься делами, а через пару часов лагерь уже укладывался спать.

Утро было серым и холодным. Эйфория победы, пьянившая нас прошлой ночью, испарилась вместе с предрассветным туманом, оставив после себя лишь усталость, головную боль и тяжелую, грязную работу. Прииск, еще вчера гудевший от лязга оружия и криков, сегодня молчал.

По моему приказу подняли пленных хунхузов. Их было тридцать два человека. Тридцать два бандита, вчерашних хозяев этого места, а теперь — покорная, молчаливая толпа в рваных синих куртках, со связанными за спиной руками.

— Лопаты им в руки! — скомандовал я. — Пусть работают.

Под дулами их заставили копать. Сначала отдельные, неглубокие могилы для павших освобожденных рабов, которых мы уложили в ряд с подобающим уважением. Затем их отогнали подальше и приказали копать одну большую общую яму для их же подельников, чьи тела так и остались лежать там, где их настигла пуля или шашка.

Они работали молча, с ненавистью глядя исподлобья. А я стоял и смотрел на них, и в моей голове шел свой безмолвный суд. Что с ними делать?

Первая мысль была очевидной и самой выгодной. Заковать в кандалы. Превратить в рабов и заставить работать на прииске. Они молодые, крепкие — идеальная рабочая сила. Дешевая и бесправная.

Но при этой мысли в памяти всплыли картины, от которых заломило в костях. Лязг собственных кандалов. Бесконечные дни тупой, отупляющей работы под окрики надсмотрщиков. Холод, голод и тотальное, абсолютное унижение, которое вытравливает из человека все человеческое, оставляя лишь пустую оболочку. Я прошел через этот ад. И не стану тем, кто строит его для других. Даже для них.

Отпустить? Глупость. Сентиментальная блажь, которая обойдется нам в десятки жизней. Они разбегутся по тайге и через месяц вернутся — не вместе, так поодиночке. Будут нападать на наших охотников, жечь стойбища нанайцев, грабить караваны. Выпустить их — все равно что выпустить в лес тридцать бешеных волков.

Оставалось только одно. Простое и, если вдуматься, самое милосердное решение.

Я подозвал к себе атамана Гольцова, Левицкого, Тита и Софрона. Они подошли и встали рядом, глядя на работающих внизу пленных.

— Я решил, что с ними делать, — сказал я ровно. — Повесить.

Тит и Софрон молча кивнули. Для них, людей простых, это было единственно верным решением. Левицкий поморщился, но промолчал, стиснув зубы. Он понимал жестокую необходимость. Я посмотрел на атамана.

— Они убийцы, насильники и грабители, — продолжил я, излагая свою логику. — Держать их здесь — все равно что держать в доме клубок ядовитых змей. Превращать в рабов бесчеловечно. Смерть для них — быстрый и справедливый конец.

Елизар Фомич сплюнул на землю.

— Верно говоришь, промышленник, — пробасил он. — Это закон тайги. Собаке — собачья смерть. Мои казаки тебе помогут.

Казнь не была похожа на торжественное исполнение приговора. Она была похожа на будничную, грязную работу. Казаки быстро соорудили несколько перекладин между толстыми лиственницами. Когда хунхузы поняли, что происходит, несколько из них закричали, бросились на колени, умоляя о пощаде. Один, самый здоровый, попытался