Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

ничего не меняло: ненавидел он Вольто не меньше, чем Вольто его. Однажды рассказал мне, что, когда мелким был, Вольто бил его без пощады всякий раз, как только мать с отцом по делам куда-то уйдут, а раза три-четыре чуть до смерти не убил.

Элено мы одолели, а после задержались на время в их поселении, стараясь вернуть все ими награбленное. Комендантский час, с наступлением темноты всем велено дома сидеть, а чтоб на улицы никто не совался, я штурмовиков расставил по одному почти на каждом углу. И снова, совсем как с дочерью, за собственными печалями да хлопотами позабыл о чужих. И пожалуйста: Мано поставлен на углу в караул, а кто-то прихворнул, и мой сержант взамен хворого посылает Вольто. Посылает сменить Мано на посту под конец его дежурства.

Выстрел. Все бегом помчались посмотреть, что стряслось, глядят: Вольто убит. Когда я к нему подошел, уже и говорить не мог. Ясное дело, каждый подумал, что Мано дождался прихода смены, а там пристрелил его. Каждый, кроме меня. Мано, конечно, все понимали и не винили особенно, но все равно, убийство есть убийство.

Устроили суд. В судьи призвали нового офицера, майора, не знавшего ни того ни другого. Сейчас я, пожалуй, скажу, что это по справедливости, однако в то время думал наоборот. Прихожу повидать Мано туда, где его заперли, и говорю:

– Зачем ты это сделал? Тебя ж повесить теперь собираются. Что я им возражу?

И еще долгое время вытягиваю из него всю историю. Наконец Мано говорит:

– Он убить меня собирался, а проделать все так, чтоб вся наша семья после делала вид, будто меня вообще не было никогда. Сам сознался. «И камня на могилу не жди», – вот как сказал. До конца дней этого не забуду. Я-то думал, опять он все врет, опять на испуг брать пробует. Он же такой… собираешься объезжать лошадей, помни, что лошадь навсегда запоминает плетку, а собираешься говорить с Вольто, помни, что правды от него ждать нельзя. Вольто скорее соврет, чем правду скажет. Даже если нет надобности, соврет все равно. Ему от этого кажется, будто он умнее тебя.

– Так он стрелять в тебя собирался? – уточняю я. – Тебе первым выстрелить пришлось?

А Мано молчит. Только головой качает.

– Расскажу об этом майору, назначенному в судьи, – говорю ему. – Ты же всем по сердцу, и штурмовик ты, все знают, хороший. Ребята с этим майором уже говорили, да и он тоже о вас с братом слыхал. Сам, конечно, отнекивается, но что-то да должен был слышать. Поселение тут малолюдное, всякий у всех если не на виду, так на слуху.

– Нет, – говорит Мано.

– Ну как так «нет»? – говорю. – Вот ты устал, в голове только одно: поскорей бы вернуться к себе в кантонмент да спать улечься. Вот к тебе смена идет, а это он. Видишь ты его лицо, взгляд, поднимает он пулевое ружье, чтоб в тебя выстрелить… потому и пришлось тебе его пристрелить.

– Нет, капитан, – отвечает Мано, – это ж обман выйдет. Боги обман от правды отличат сразу, да и судья тоже.

Оставил я его в покое, ушел, и тут является ко мне мой сержант: он, дескать, ружья обоих осмотрел. Из ружья Вольто стреляли: и пороховой гарью до сих пор пахнет, и даже гильза пустая осталась в патроннике, а ружье Мано чистое.

– Майору докладывать? – спрашивает.

– А как же, – отвечаю, – конечно докладывать: вдруг позже наружу выплывет?

Возвращаюсь обратно к Мано и говорю:

– Зачем ты оружием с ним поменялся? Скверная выходит картина.

– Я, – говорит, – не менялся.

Тут-то он и рассказал мне все до конца. Подходит брат поближе, чтоб Мано его видел как следует, направляет ствол пулевого ружья себе в грудь…

– Руки-то у него, – поясняет Мано, – вон длинные какие. Я даже не думал, что у него получится, что сможет он дотянуться до спуска. Засмеялся… до самой смерти себе не прощу! Поднял я его на смех, вот ему и хватило духу нажать на спуск.

Похоронить Вольто мы еще не успели, а погиб он так давно, что окоченение успело пройти. Взял я его пулевое ружье, приставил к груди и вытянул руку покойного как можно дальше. Ружье ему досталось короткоствольное, а сам он был высок ростом и длиннорук. И дотянуться до спуска, приставив ствол к груди, как оказалось, вполне смог бы.

Так Мано и сказал на суде майору, а я его поддержал. Против нас выступила дюжина человек, сказавших, что братья между собой враждовали смертельно. Каждый по многу раз грозил прикончить другого. Да, Мано им нравился, и говорить так никому не хотелось, но куда денешься, если это правда, а они под присягой? Майор рассудил, что дело проще простого, и велел мне повесить Мано.

Ну а как раз на следующий день мы узнали, что войне еще не конец. С ростенью по нам ударили силы Полисо. Повешенье я отложил. Нет, не в надежде спасти Мано – просто свободных людей под рукой не нашлось. Два дня продержали нас в окружении… настолько худо мне не было с тех самых пор, как погибла Дзитта. Мы думали, там нас всех и положат, но биться собирались до конца. Однако если уж биться до конца, так лучше не до своего – до вражеского. Послать бы нам весточку в Бланко с просьбой о подкреплении, да обложили нас намертво, плечом к плечу вокруг наших позиций торчат. Как миновать окружение, никто из наших не видит.

Пошел я тогда к майору.

– У меня тот человек, застреливший брата, до сих пор под замком, – говорю (спорить с такими людьми, если уж примут решение, без толку). – Позволь его выпустить и отправить к своим с письмом. Убьют его – нам грязной работы меньше. Сумеет пробраться, значит, заслужит помилование.

Майор, как я и ожидал, возражать на все лады принялся.

– Ладно, – говорю, – не хочешь в гонцы его назначать, тогда позволь выпустить и вернуть ему пулевое ружье. У меня каждый человек на счету, а боец он хороший.

На это майор, как я и рассчитывал, согласился. Послали мы Мано в Бланко, и пробиться он смог, только пулю в брюхо словил. К тому времени, как я вернулся домой, лежал при смерти. Пошел я его навестить, а задержись хоть на день – опоздал бы. Сказал ему: он-де герой, всех нас выручил, а его родные будут таким родством хвастать, пока Мольпа замуж не выйдет. В точности так и сказал, до сих пор помню: «До самой Мольпиной свадьбы и