Волны и джунгли - Джин Родман Вулф

– О, бегать я не умею!

– На самом деле, игра эта довольно глупа, – заметила мать Инклито, – но мы играем в нее, поскольку еще дома привыкли, а Фава ее любит, так как постоянно выигрывает.

– Ничего подобного! Вчера вечером кто выиграл? Ты!

– А-а! Вы все голосовали за меня только из мягкосердечия, – отмахнулась старшая из присутствовавших дам.

– У них истории рассказывать заведено, – объяснила мне Фава, – а в конце все голосуют, лучшую выбирают, только за свою собственную голосовать нельзя. Кто предложил сыграть, рассказывает последним.

– Тогда приглашаю вас всех сыграть со мной, – объявил я. – Мне нужно послушать ваши рассказы и понять, какого рода историю рассказать самому.

Фава было заспорила, но мать Инклито уняла ее, погрозив ей заметно подрагивающим пальцем:

– Нет уж, давай-ка рассказывай первой. По-моему, ты и выигрываешь так часто только потому, что всегда последняя в очереди. Помни, Инканто, – добавила она, повернувшись ко мне, – главное правило: рассказчика не перебивать, а перебил – должен штраф ему выплатить.

Приключение Фавы. История о дочиста вымытом малыше

Случилось это два года назад, когда мы небольшой компанией ездили в Сольдо родственников навестить. Жили они на большой ферме. Нет, не такой большущей, как эта, и не такой богатой, но куда больше, богаче множества ферм в той части круговорота. Богаче и больше многих из местных ферм, если уж на то пошло.

Земли восточнее дальнего из полей этой фермы уже не пахали. Сразу за полем начиналось подножье горы, и склон становился чересчур крутым для вспашки. Там пасли коз да овец, а юноши порой ходили туда охотиться. Меня с собой не брали, а потому я в один прекрасный день решила погулять в тех местах сама. Ни пулевого ружья, ни лука, ни еще чего-нибудь в этом роде с собой не взяла, так как на самом деле убивать зверей не хотела, какой бы замечательной ни оказалась добыча. Я, о чем почти всем вам известно, крови ужасно боюсь. Смотреть не могу, как свинью режут или хотя бы утку.

Поднимались на той ферме, как и здесь, спозаранку, однако я встала раньше всех остальных. Проснулась, оделась и двинулась через поля еще до ростени, как выражаются старики. Помнится, очень боялась, что окажусь под деревьями раньше рассвета, но волновалась зря. Светать начало, пока я полями шла, а к тому времени, как добралась до высоких деревьев, совсем уже рассвело, тени от всего вокруг потянулись. А лес оказался красивым – просто загляденье. Подлесок овцы с козами объели начисто, а больших деревьев не тронули, и мне показалось, будто иду я по громадному зданию наподобие капеллы какого-нибудь божества из прежнего нашего круговорота. Конечно, самой мне таких капелл видеть не приходилось, но Салика, с тех пор как я здесь гощу, много о них рассказывала, и лес на описанные ею здания походил в точности. Мора наверняка уже гадает, не боялась ли я заблудиться, – сама она в незнакомых местах вечно плутает… нет, не боялась. Я же все время шла вверх и знала: чтобы вернуться обратно на ферму, где мы остановились, нужно всего-то навсего вниз, под горку идти. Ничуточки в себе не сомневалась, и потому забрела довольно-таки далеко.

Шла, шла, карабкалась в гору до самой середины утра и вышла к узенькому ручейку. Зачерпнутая горстью, чтобы напиться, вода в нем оказалась просто-таки ледяной, талыми водами со снежной шапки горы. Русло, выточенное ею в камне, казалось затейливым, интересным, и я решила немного пройтись вдоль ручья, прежде чем поверну назад.

Прошла не слишком-то далеко – слышу, ребенок кричит, совсем маленький. Естественно, я первым делом подумала, что он заблудился, и поспешила ему на помощь, вдоль ручья, карабкаясь через валуны, однако минуту-другую спустя сообразила: он же, наверное, до смерти перепуган, а значит, если выломиться к нему из лесу с треском-грохотом, может перепугаться еще сильнее и убежать. Сбавила я шаг, постаралась идти потише, вроде как крадучись, но все равно довольно быстро. К счастью, ручей шумел так, что заглушал мои шаги и весь прочий наделанный мной шум – скажем, если о камень случайно споткнусь или щебень захрустит под ногами.

Довольно скоро наткнулась я на жутко грязную женщину, державшую жутко грязного, совсем голого малыша так, что он в воде по колено, и оттиравшую его каким-то жутко грязным тряпьем. Подбегаю к ней: что ты такое творишь, спрашиваю, как тебе только в голову пришло?.. Несчастный малыш уже красней свеклы, дрожит так, что у меня сердце защемило от жалости, замерз, перепуган…

А эта женщина глядит на меня спокойно, как ни в чем не бывало, и отвечает: это ее, дескать, сын, а не мой, и, стало быть, где да как она его моет, не моего ума дело.

Нет, я не настолько сильна, как Мора, и с этой женщиной вряд ли могла бы в силе сравниться, но в тот момент ни о чем таком даже не вспомнила. Сунула кулак ей под нос и кричу: если кто над детьми издевается, это дело всякого, кто ни окажется рядом, в такое всякий, кричу, должен вмешаться! Еще сказала, что даже не подумала бы вмешиваться, когда мать за проказы ребенка шлепает или моет его на обычный манер, но в ручье вода ледяная, малыш так и помереть может запросто, и если мне придется камнями в нее швырять или палкой бить, я так и сделаю. В конце концов действительно камень в руки взяла. Тогда она вынула малыша из воды, подхватила на руки, обняла и говорит мне:

– Вот ты говоришь, он тут, в ручье, помереть может, но даже не догадываешься, насколько права. Я его топить сюда привела, и утоплю, как только ты уберешься.

Так я, мало-помалу, всю правду из нее и вытянула. Оказывается, муж этой женщины умер, оставив ее с шестью детишками. Последние несколько лет жила она с одним человеком, надеясь, что тот со временем на ней женится. Он-то и был отцом малыша, которого она мыла в ручье, а недавно ушел от нее, а ей самой столько ртов прокормить не под силу. Оттого решила она облегчить себе бремя хотя бы на одного, и выбрала этого, седьмого ребенка, младшего из сыновей, самого слабосильного, с которым наверняка управиться сможет. Однако стоило им дойти до ручья, стало ей совестно, а может, остатки гордости в