"Фантастика 2026-186". Компиляция. Книги 1-25 - Айлин Лин

Шедловский медленно выпрямился. Посмотрел на опешившего Арсения, затем перевел тяжелый взгляд на меня. Губы начальника завода дрогнули в едва заметной, хищной улыбке.

— Со сцепкой мы уже решили. Делаем и другое. Тормоз…

— Николай Иванович! Но это же огромный риск! — пискнул Арсений.

— Риск — это сидеть в дерьме с винтовыми стяжками и керосиновыми лампами, пока Европа ставит рекорды скорости! — рыкнул Шедловский, нависая над инженером. — А это, — он любовно погладил синьку чертежа ладонью, — это, Арсений Петрович, будущее. И мы шагнем в него первыми. Иди, Прохор. Иди работай. И не дай бог твоя пневматика подведет — я тебя лично этой трубой и удавлю.

Я молча кивнул, сматывая чертежи. И хотя угроза начальника завода прозвучала вполне серьезно, выходя из кабинета, я едва сдерживал торжествующую улыбку. Маховик истории со скрипом, но начал раскручиваться в нужную мне сторону.

— Работать? Или мне пора бы…

— Заместо Эраста пока работай. Потом придумаем. Быстро ты растешь… того и гляди меня подсидишь, — сказал и засмеялся.

Вот только смотря на мое непроницаемое выражение лица, что я не опешил от такого фантастичного предположения, лицо начальника сменялось на задумчивое.

Глава 10

Калуга

29 мая 1887 года

— И чем же ты рискуешь? — спросил я у сидящей напротив молодой женщины.

— Боюсь за дитё своё и за себя, — ответила Агриппина, голос её звучал ровно, но с тонким налётом тревоги.

— А что он тебе сделает? Может, лишит вот этого всего? — я обвел рукой огороженную тряпками небольшую часть барака, где мы скрывались от жары и стонущего духом криков дворняг за стенами.

— Я же тебе достаточно денег дам на всё, а потом мы обсудим, будем ли его держать под контролем и что нам нужно сделать дальше. Решайся! Не ради себя, ради сына своего, — добавил я и почувствовал, как у линии его судьбы сужается тормоз.

Немова на эту встречу я не взял. Да и, в принципе, он где-то рядом с Кондратом Петровичем Буримовым, с этой скотиной, ходит кругами рядом со мной, потом, расписывая планы по ликвидации своему, якобы «хозяину». Он не скрывает, что готов рискнуть всем ради своей кухни. Как говорил бы он сам: «за правду и за кусок хлеба», но, очевидно, что он больше мечтает о собственной власти, чем о правде.

Я говорил этой женщине и думал про себя, что Агриппина не должна верить в мою искренность и в то, что история, которую я предлагаю начать, сложится для нее и, что еще главнее, для ее ребенка, закончится хорошо. Но мне нужны эти показания. Она — один из ярких примеров и живое доказательство преступности Буримова и его, что весьма немаловажно, грехопадения.

Это ведь люди свои грешки за существенное редко принимают, а чужие горазды полоскать.

Аграппина нужна еще и потому, что у меня есть свидетель. Он и подтвердит относительно этой женщины, что именно произошло около трёх лет назад: не просто изнасилование, а, как она должна помнить, будто бы избиение на привязи, как собаку.

Агриппина наверняка и сейчас не забыла то, как многие смотрели на неё, словно бы на источник беды и позора. Но тогда она решила говорить правду. Наверняка казалось, что она была слишком молода, чтобы отвечать за свои слова. Время же расставило акценты: те, кто тогда отвернулся, сегодня приходят ко мне за помощью и защитой.

— Ты будешь под моей защитой. Рядом с тобой будут три человека, и один будет вооружён. Я снимаю с себя эту охрану, но к тебе представлю. — говорил я, не прерывая глаз её взгляда, и добавлял, что всё держится на доверии и силе.

— Ну, я уже пыталась на него жаловаться перед мастером. Ничего не вышло, взашей погнали, — едва сдерживая слёзы, произнесла она.

Её голос дрожал, но рот держал жесткую линию, как будто она не готова сдаться перед лицом боли. Мать и её двухлетний ребёнок смотрели на нас — он прижимался к её ногам, пытаясь понять, почему происходят такие разговоры, почему мир вокруг стал таким суровым. И что этот дядька, то есть я, хочет от его мамки.

— Живёшь, как в хлеву свиньи живут. Родные от тебя отказались. Ребёнка ты родила, с воды на хлеб перебиваешься. Ты такую судьбу своему сыну желаешь? — резко спросил я, голос мой стал тише.

Все не ради славы своей. Я только хочу наказать мерзавца. Все! Справедливость, Груша, ее хочу. Ну и твоему сыну чтобы жизнь нормальная, с деньгами была, а не в этой грязи, откуда путь только на каторгу, или в могилу.

Три года тому назад она пыталась добиться хоть какой-то правды, и за это расплатилась тем, что её отвергли родственники — в их глазах она оказалась блудницей и непорядочной. Другие, даже те, кто был рядом в те дни и пел ей песни о правде и помощи вдруг, все разом, начали считать её дурой. За то, что она пожаловалась на влиятельного человека. «Влиятельный человек» с легкостью покупал всех.

Три года тому назад она была не просто изнасилована. Потому, что попыталась не смолчать, потому, что отчаянно пыталась добиться хоть какой-то правды, от неё отвернулись абсолютно все. Родные, потупив глаза, которые, возможно, и сочувствовали, но скоро трусливо открестились, заявив, что у них больше нет ни дочери, ни внучки, заклеймив её блудницей, лишь бы не навлечь на семью гнев сильных мира сего.

Другие — даже те девки, с которыми она ещё вчера по вечерам гуляла и пела песни, — теперь лишь крутили пальцем у виска, все они искренне считали её дурой. Ведь пойти жаловаться на такого уважаемого человека и в одночасье лишиться всего — как так? Бьет, — значит, любит. Вот такая мораль, между прочим, вполне распространенная.

Но для меня, хладнокровно изучающего прошлое Агриппины, уже стало очевидным и другое: эта дамочка тоже вела себя далеко не лучшим образом. Было время, когда она была очередной содержанкой Буримова, тогда-то у неё и завелись легкие деньги. И тогда она крутила носом, с презрением глядя на бывших товарок. Никому не помогла, задирала подбородок и высокомерно со всеми рассорилась.

Так что я был почти уверен в мотивах, которые сейчас ею двигали. С одной стороны — уязвленное тщеславие. Оно, может, и забилось куда-то на самые глухие задворки её души, но всё ещё существовало и