Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

Эти слова ударили по лагерю, как похоронный звон. Я увидел, как помрачнели лица моих бойцов. Мы прошли через кровь и огонь, чтобы добраться до змеи, а гнездо оказалось пустым.

Но сильнее всех эта новость взбесила Сафара. Он стоял чуть в стороне, прислонившись к стене, и все это время молчал. Его лицо было бледным, все еще почти серым от контузии, но в глазах горел черный, недобрый огонь. И когда он услышал ответ, что-то внутри него, видно, оборвалось.

Одним неуловимым движением он оказался рядом с пленным. Прежде чем кто-либо успел среагировать, его рука метнулась вперед. Блеснул кинжал. Седоусый хунхуз захрипел, и из его горла хлынула темная, густая кровь. Он завалился набок, судорожно дергая ногами.

Сафар, не обращая на него внимания, уже шагнул к следующему пленнику. Его лицо исказилось, превратившись в страшную, безжизненную маску.

— Сафар, стоять! — Я бросился к нему, схватив за руку с кинжалом.

Он обернулся, и я увидел в его глазах чистое безумие. Он не узнавал меня. Его трясло. Пришлось применить силу, выкручивая руку, чтобы он выпустил оружие.

— Очнись! Что с тобой⁈ — рявкнул я ему прямо в лицо. — Прекрати это. Ты сам не свой!

Он несколько раз моргнул, будто выныривая из кровавого тумана. Безумие в его глазах медленно угасло, сменившись бездонной, выгоревшей пустотой. Он молча, не глядя на меня, развернулся и пошел прочь, тяжело, как старик, волоча ноги. Совсем горе помутило разум. Его было жаль.

Допрос, по сути, окончился ничем. Сафар скрылся в одной из фанз, чтобы побыть наедине со своим горем. Приказав Аодяну взять пленников, вывести их за городскую ограду, заставить выкопать общую могилу для всех хунхузов, а затем прикончить и закопать вместе с подельниками, мы с Левицким и хорунжим Афанасьевым направились в ямэнь. Нам очень хотелось осмотреть захваченное логово врага.

Резиденция Тулишэня, даже получившая повреждения в ходе боя, поражала кричащей роскошью в типично китайском стиле. Большие ворота, почти не пострадавшие от штурма, были выкрашены в иссиня-черный цвет, а в каждую их створку было вбито семь рядов огромных медных гвоздей с широкими шляпками — по семь штук в ряду. Мы уже знали, что делается это не для прочности, а из каких-то религиозных побуждений. Два массивных медных кольца покоились в зубах свирепых, с выпученными глазами львиных голов. Все это должно было внушать трепет, но сейчас, на фоне трупов и разрушений, выглядело жалкой, аляповатой бутафорией.

Внутри все оказалось еще занимательнее. Ямэнь был выстроен по всем правилам китайского архитектурного искусства: несколько открытых, продуваемых сквозняком залов, по сторонам которых располагались закрытые комнаты. Входы, выходы, размещение комнат — все строго по фэн-шую. Колонны из толстого, гладкого дерева, поддерживающие сводчатую крышу, выкрашены в черный цвет, а сам конек, щедро покрытый позолотой, украшали вычурные, покрытые зеленой глазурью глиняные драконы. Подняв голову, я увидел темнеющие на потолках искусно выведенные изображения фантастических тварей: драконов, фениксов и каких-то рогатых зверей, похожих на оленей. Внутри наблюдался хаос и бардак: в комнатах была повалена дорогая мебель, на полу валялись разбросанные шелка, курительные трубки из нефрита и пустые бутылки из-под сливового вина. Все кричало о богатстве и полном отсутствии вкуса.

Пройдя через несколько залов, мы попали в женскую половину. Здесь, в самой большой комнате, сбившись в кучу, как перепуганные куропатки, сидели восемь спасенных нами женщин. Это были наложницы Тулишэня — молодые, красивые, самых разных кровей: смуглые маньчжурки, скуластые монголки, тоненькие, похожие на лесных духов эвенкийки и даже одна совсем юная нанайка, смотревшая на нас с диким ужасом. Они были одеты в яркие, но теперь измятые и местами испачканные сажей шелковые халаты-ципао с высоким воротом и косым запа́хом. У одной халат был цвета молодой листвы, у другой — алый, как закатное солнце, у третьей — глубокого, почти черного цвета индиго. Под халатами виднелись широкие штаны из тонкого хлопка. Длинные, черные как смоль волосы у большинства были распущены и спутаны, лишь у одной они оставались заплетены в сложную прическу, украшенную парой вычурных гребней, чудом уцелевших в суматохе штурма. У двух девушек лица были выбелены рисовой пудрой, которая теперь смешалась с грязью и слезами, создавая жутковатую маску.

Лян Фу, которого я позвал для перевода, задал им единственный интересовавший нас вопрос:

— Видели ли они Тулишэня?

Ответ был один, унылый и повторяющийся: нет, господина давно не было. Он мог пропасть на неделю, на месяц, а потом появиться на одну ночь и снова исчезнуть. Одна из наложниц, самая запуганная, прошептала, глядя в пол:

— Он не приходит сам. Но его глаза всегда здесь. Он все видит.

Особое внимание привлекла китаянка — та самая, которую своим выстрелом спас Аодян. Она не просто сидела, она словно вросла в свою циновку, стараясь не делать ни малейшего движения, и ее лицо было искажено не столько страхом, сколько постоянной, изнуряющей болью. Рядом с ней на полу валялись крохотные, похожие на игрушки туфельки, расшитые жемчугом и шелком — символ статуса, который теперь казался издевательством. Но на ногах ее были не они, а толстые, грязноватые обмотки из плотной ткани. Да и запах от нее шел ужасный, я приказал, чтобы привели доктора, если он не сильно занят. И спустя десять минут он пришел.

— Доктор, посмотрите, что с ней, — приказал я Овсянникову.

Когда врач приблизился, женщина испуганно отшатнулась, пытаясь спрятать ноги под халатом. Понятное дело: ее реакция была такой, словно он собирался ее обесчестить.

— Лян Фу, успокой ее. Скажи ей, что это доктор. Он хочет помочь, — сказал я.

Лян Фу заговорил с ней мягко, и после долгих уговоров она, дрожа всем телом, наконец позволила доктору прикоснуться к себе.

— Сударыня, позвольте… — Овсянников попытался размотать бинты, но они были затянуты так туго, что не поддавались. Пришлось достать из сумки хирургические ножницы.

Лента поддавалась не сразу, слой за слоем он разрезал плотную, пропитавшуюся потом ткань. И по мере того, как он это делал, воздух сгущал тяжелый, сладковато-трупный запах застарелых ран и гнили, который пытались перебить какие-то благовония.

Наконец последний слой был снят. То, что мы увидели, заставило даже меня, человека, видевшего немало, отшатнуться. Это не было похоже на ногу — скорее на свиное копытце. Изуродованная, сросшаяся масса, где четыре сломанных пальца были навсегда подогнуты под свод стопы. Кожа была бледной, мертвенной, местами