Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

вихри… не знаю, как правильно. Отзываясь на волю призвавшего их шамана, эти сущности с легкостью отодвигают подальше от жертвы забывшую себя боевую машину, в которую превратился мой друг.

А Мося продолжает танцевать под одному ему понятный ритм. Впрочем, я тоже слышу эту музыку — ею наполняется все. Из разумных никто, кроме Моси, не двигается, и даже не потому, что сущности удерживают нас силой — мы все просто зачарованы. Сейчас я не помню про бой, про боль, про хлещущую из бедра кровь. То, что происходит на пятачке между обшарпанными хозяйственными постройками — оно невероятно красиво и очень правильно. Мося самозабвенно танцует, и вселенная отзывается на каждое его движение.

Даже сигнал рога не выводит меня из оцепенения. Приближающиеся шаги и голоса, отданные кем-то кому-то команды — все это не имеет никакого значения, пока шаман не завершит свой танец.

Ко мне тихонько подходит Немцов, садится рядом на корточки, шепотом сообщает:

— Хотел пережать тебе сосуды, чтобы остановить кровь, но кто-то это уже сделал. И для Юсупова тоже.

— Да-да, они обо всех позаботились… Тише, не мешайте.

Только сейчас соображаю: здесь и сейчас происходит инициация второго порядка, но она разительно отличается от всего, что я видел раньше. Никаких сумасшедших выплесков маны, смертельно опасных как для мага, так и для окружающих. Никаких истерик, превозмогания, рывка за пределы возможного. Обычно инициация — это насилие над собой, а тут все очень гармонично и совершенно естественно — этот паренек сейчас становится тем, кем должен был быть всегда.

Наконец Мося замирает и падает на асфальт — хоть тут все стандартно. Призванные им сущности в мановение ока рассеиваются без следа.

Гундрук ошалело смотрит на меня. Он явно не понимает, что сейчас произошло, не помнит, как его перекинуло в состояние амока.

Юсупов пытается приподняться на локтях, стонет и снова падает на спину. Главное, что он живой. Главное, что все мы живы. Прочее можно исправить.

Но исправлять придется прямо сейчас. Танцпол заполняется народом, начинается суета. Пробитое арматуриной бедро пронзает боль. А вот и медики с носилками…

— Что тут произошло, ять⁈ — вопит Карась.

Вот уж по кому я не успел соскучиться.

Немыслимым усилием воли стряхиваю благостное оцепенение и возвращаюсь в реальность колонии. Потому что она требует моего внимания прямо сейчас. Сейчас весь переломанный Юсупов скажет, что Гундрук пытался его убить… хреново.

Ведь в этом и была цель происходящего — подставить Гундрука. Этот запах, эта явно провокационная фраза Грахи — все очень уж одно к одному.

Стоп, кто-то пытался подвести под монастырь черного урука… ценой жизни наследника великого рода? Что за…

Или все-таки наследника великого рода пытались устранить, потратив на это черного урука? И кто пытался — его же товарищи? Значит, прихлебатели аристократа не те, кем кажутся?

— Что за хрень тут щас случилась, Юсупов? — не унимается Карась. — Доложить немедленно, ять!

Аристократ с шипением вдыхает воздух сквозь стиснутые зубы — и немедленно, ять, докладывает:

— Случилось падение с крыши, гос-сподин старший вос… воспитатель.

— С крыши, врот? — выпадает в осадок Карась. — Но… что вы там делали? За каким Морготом полезли на крышу?

— Полезли на крышу… из хулиганских побуждений! — сообщает Юсупов и тут же вырубается.

Я не успеваю как следует удивиться. Докторица Пелагея Никитична всаживает в меня иглу, боль отпускает, и все погружается в туман.

* * *

Опричная медицинская техника оказалась на высоте, тем более что мне относительно повезло — арматурина не пробила ни кость, ни бедренную артерию. Пелагея Никитична сутки продержала меня под гудящим аппаратом и капельницами, потом наложила черный, легкий и дышащий композит, походивший на гипс лишь издалека. Изнутри материал тихонько вибрировал, будто массируя ткани.

— Неделю левую ногу не нагружать, — вынесла вердикт Пелагея Никитична, сурово глядя поверх очков. — Если, конечно, не мечтаешь о карьере пирата. Хромым останешься — потом сам себя проклянешь.

На ночь оставила в медблоке, бросив на прощание:

— Спать будешь здесь. А то знаю я вас, сорванцов — выпущу, и вы сразу в лапту играть. Потом тебя, разобранного, снова собирай. Мне что, заняться больше нечем?

Впрочем, смилостивилась: выдала алюминиевые костыли, отрегулированные по росту, и благосклонно разрешила посещать уборную. Дальше — ни шагу. Вот как так — магтехнологии по сращиванию тканей — и алюминиевые костыли? Это Твердь, детка!

Дожидаюсь, пока докторица уйдет в дежурку, и повторяю свой зимний подвиг. С одной стороны, проскользнуть мимо поста охраны на костылях куда сложнее, чем было без них. С другой, теперь я точно знаю, что охранник мирно дремлет в своей будке.

Наша Пелагея свет Никитична — настоящая находка для шпиона, ее даже расспрашивать ни о чем не надо. Из ее неумолчной трескотни я понял, что Мося в медблоке не задержался, что вообще-то для свежеинициированного нетипично — «никакого истощения, у этих шаманов все не как у разумных». А вот Юсупова размазало почище, чем меня, но жить он будет и за пару недель полностью восстановится, нет нужды вызывать вертушку из Тары. Докторица вволю поехидничала насчет нашего «падения с крыши», хотя за годы работы в колонии привыкла, что с воспитанниками то и дело приключаются самые несуразные несчастные случаи. «Чуть не каждый день кто-нибудь с койки сваливается, да так неудачно, что морду разбивает и костяшки пальцев сдирает… что тут скажешь, молодежь, красиво жить не запретишь».

В палате нашего аристократа темно и тихо, только гудит медицинская аппаратура. Шепчу:

— Эй, Юсупов, как тебя — Борис, да? Просыпайся, коли спишь. Разговор есть.

Юсупов дышит неровно — чтобы это услышать, не надо быть аэромантом. Но не отзывается. Морщась от боли в левом бедре, устраиваюсь на соседней койке и включаю лампу.

— Ты не надейся, я не уйду и в воздухе не растаю. Думаешь, я тебе предъявлять буду за съемки? Не, предъявлю, конечно, это по-любому залет. Но бить раненого не буду, я ж не конченый… И вообще, тут кое-что более волнующее происходит. Какого черта тебя пытаются прикончить? В этой колонии никого не убивают без моего позволения, знаешь ли. Так что колись давай, кому перешел дорогу.

— Не лезь в это, Строганов, — голос у Юсупова тихий и невозможно усталый. — Вот сейчас безо всякого намерения тебя оскорбить говорю, но… это вопрос не твоего уровня.

Начинаю злиться:

— Ой, посмотрите, какие у нас тут высокоуровневые интриги, тайны авалонского двора прям… Боря, я